Каракурт

Земля-616, Нью-Йорк, Больница Сентер фор Коммьюнити Хелт Бруклин Методист Уже час кто-то спорил за дверью. Луна Дэвис хорошо это слышала и не понимала, кто и о чём ломает копья, но, по большому счёту, на это ей было плевать. Не плевать, почему она выжила после пули в лоб. У неё в руках сохранился тремор, и пальцы тихонько дрожали, когда она касалась края голубого вафельного одеяла. В больнице ей сделали компьютерную томограмму, взяли на анализ кровь, подключили капельницу; это было из того, что она чётко помнила. Она не знала, кто за это заплатит, потому что у неё была самая дешёвая страховка — по такой даже насморк вылечить нереально, разве что получить справку о болезни. И она не знала, как в больнице её приняли без документов. Она была всё время в сознании, но почти ничего не понимала — плыла по течению. Только крутила на языке две вещи. Ноль-ноль-двадцать-один. И ещё — каракурт. Каракурт… Вот что это за слово? Она спросила себя и сразу же вспомнила. Это паук. Ядовитый паук. Очень распространённый вид. Людей предпочитает не кусать. Его ещё называют «чёрной вдовой». Вот только при чём он тут, почему всплыл в памяти? За дверью повысили голос. Луна услышала — «Думаешь, я специально…». Дальше было неразборчиво. Она отвернулась, поворочалась на подушке, аккуратно положила рядом с собой руку, к которой была подключена капельница, и прикрыла глаза. Она была на волоске от смерти, а сейчас её спасли. Почему и зачем — неясно, этих людей она совсем не знала, как и того, кто был убит в её квартире. Как бы там ни было, об этом она может подумать завтра. Вдруг громко хлопнула дверь в палату. Голоса ворвались внутрь. Нет, не может. Луне сразу стало душно и томно. Закрыв плотнее глаза, она притворилась спящей. — Нужно сказать ему об этом. — Мы с ним не друзья больше! — Да мы никогда и не были друзьями. Это Мигель, где он и где дружба? И любые другие человеческие чувства. Верно? — Бог ты мой, Питер… Его Луна уже знала и ухватилась за это знание, как утопающий за соломинку. — Она что-то видела. Она должна нам рассказать. Ноль-ноль-двадцать-один, каракурт. Откуда это в её голове и что значит? Луна благоразумно молчала. Глаза открывать совсем не хотелось. Разговаривать с напористой незнакомкой — тоже. У неё болела голова и всё ещё дрожали руки, и хотелось забыться, а не участвовать в допросе. — Ей здорово… Гвен, говори потише! — шикнул Питер. Гвен. Второй голос. Вот как её зовут. Послышался недовольный вздох. — Ей и так и здорово досталось! — продолжил Питер. — Из девчонки кто-то профессионально сделал отбивную. — А добивать не стал. Странностей не замечаешь? — Надо было добить?! — Нет! — выпалила Гвен. — Но согласись — кто-то убил Алого Паука и не тронул… — Нихрена себе не тронул! Живого места нет! — …девчонку. И не простую девчонку. — Она многозначительно промолчала. — Кузина твоей жены — это сильно, Пит. — Знаю, что сильно, — вздохнул он. Скрипнула соседняя пустая койка. Луна легко представила, как Пит на неё сел. — Нуар дежурит у нас дома, он с Мэри-Джейн и Мэйдэй. — Ты думаешь, тот, кто справился с Беном, не совладает с Нуаром? — в голосе Гвен слышится сарказм. — Да. Нет. В смысле… — Ох, Пит. Ты не думаешь, кто это мог быть? Повисла долгая тишина. Затем Питер сказал: «нет». — Никаких новых врагов? Или старых? Кто мог бы появиться снова на радарах, как думаешь? — Говорю тебе, правда, не знаю! — он занервничал. — Мы с Мэри-Джейн так редко общались с Луной. Ну да, они родственницы, но не такие, чтобы… ты понимаешь. Не сёстры-не-разлей-вода. И тут Луну швыряют в журнальный столик и разбивают её голову о стену. — Да, ясно. — Мы были бы не в курсе, что с ней произошло, но в нашем районе случился спонтанный выброс; а ты сама знаешь, на каком мы сейчас положении. — На осадном. Нам не нужны эти проблемы. — Вот именно. — Пит помолчал. — А потом я узнаю, что Алого Паука убили. Притом, знаешь… Я видел много смертей в своей жизни. — Знаю. — Да. Но эта. Его забили до смерти, понимаешь, Гвен. Жестокая смерть. Разбили часы. Вдребезги. Кто вообще мог с ним совладать, чёрт возьми? И какую силу надо было для этого приложить? — Понятия не имею, Питер. Но вот это меня и беспокоит. — А что Майлз? Повисла напряжённая тишина. — Дома его нет, но мы ищем, ты же знаешь. Хоби и Павитр обрыскивают вселенные. Боимся напороться на патруль. Но даже если Майлз и скрывается от Мигеля, рано или поздно у себя должен появиться. Очень скоро случится ключевое событие, и Майлз его не пропустит. Ни за что. — Если только он не попал в какую-нибудь беду, — заметил Пит. — Потому что это он умеет делать лучше всего. — Значит, мы должны отправиться к нему домой, — твёрдо сказала Гвен. — Нет смысла мешкать. Пит, ты со мной? — Не знаю. — Пит, ты нам нужен. С Луной всё будет тип-топ; и потом, у нас сейчас сам знаешь какое положение. Медлить вообще нельзя. Меньше часа осталось. — Да. Да… — Голос Питера звучал растерянно. — Тогда идём.

***

Земля-1610, Нью-Йорк, Бруклин, Белт-Паркуэй, 4, сорок минут до ключевого события Шёл проливной дождь. Холод стоял кусачий, морозил даже через костюм, и Мигель, присев на скат крыши и молча наблюдая за окном дома Майлза мать его Моралеса, не отрываясь глядел на вызолоченные тёплым светом окна и думал. Вспоминал. Когда-то давно здесь, на Земле-1610, случился колоссальный взрыв суперколлайдера, построенного Кингпином. Он породил глубокую межпространственную аномалию в хрупкой ткани между вселенными, укоренившуюся, точно зараза. Мигель не видел, как взорвался коллайдер. В ту секунду он, потерянный и одинокий, утративший родных во вселенной 928В, вернулся в свой мир, в 2099 год, решив навсегда завязать с путешествиями между мирами. И, сказать честно, тот взрыв не видели почти все люди-пауки из Общества — Общества, основанного немногим позже самим Мигелем, чтобы вернуть всех суперсозданий, попавших в чужие вселенные, домой. Чтобы сохранить баланс в паутине мультивселенной. Мигелю ли было не знать, что такое баланс и чем он так важен. Он долго строил заново то, что сам же разрушил — спокойное будущее, будущее без Алкемакс, на которых работал многие годы и в итоге обратил себя в человека-паука — генетического рекомбинанта, а не эволюционного мутанта, каким был обычный человек-паук. Не модифицированный урод, как он сам, а настоящий человек-паук. Тот, кого Мигель и сам считал героем. Мигелю ли было не знать, что благими намерениями вымощена дорога в самый страшный ад. Вдохновлённый подвигами Питера Паркера, скрывавшегося под красно-синей маской, он работал над собственным проектом в Алкемакс, и в итоге, спустя годы опытов и изысканий, возглавил научную лабораторию. Год за годом он искусственно пытался создать универсального гибрида, подобного Питеру Паркеру, но терпел одну неудачу за другой. Подопытных убивали, поскольку они превращались в неконтролируемых паукообразных чудовищ. Мигель стал плохо спать. Он чувствовал свою вину за множество неудач. Он отказался от своей мечты и от разработки, поняв, что она опасна. Мигелю ли было не знать, что такое предательство. Предать может кто угодно, он это уяснил. Даже семья. Как, например, предала его мать, Кончата О’Хара, изменившая мужу с Тайлером Стоуном, владельцем компании Алкемакс. Человеком, которого сам Мигель считал сперва своим наставником, а затем — смертельным врагом. Это Тайлер в день увольнения, во время вечеринки, подмешал в коктейль Мигеля наркотик «Блаженство», вызывающий сверхсильное привыкание. Это из-за Тайлера он стал человеком-пауком — ненормальным, претерпевшем серьёзные мутации, вынужденным вживить себе ДНК паука. Не то героем, не то злодеем. Мигелю ли было не знать, что такое горечь утраты. Он потерял тех, кого считал своей семьёй, на Земле-928, хотя и был там только подменышем, решившим, что сможет заменить погибшего себя, другого Мигеля О’Хару, из чужой Вселенной. Думал, что сумеет прожить его счастливую жизнь вместе с женой с маленькой дочкой. Как бы не так. Он только ранил себя глубже и больнее, чем кто бы то ни было. Он потерял в две тысячи девяносто девятом году кое-кого ещё, кто был ему очень дорог. Он видел смерть своей матери, раздавленной обрушившимся зданием. Он не успел спасти отчима, которого считал отцом всю сознательную жизнь, и наблюдал, как жизнь вытекает из него вместе с кровью, когда он лежал в кусках битого стекла, застреленный из палёного пистолета уличным бандитом. Мигель убил кровного отца, собственными руками! — взмахом когтей по горлу, и был рад, что в те дни всегда носил маску, потому что хотел пропасть и умереть вместе с остальными. Но судьба решила, что у него другое предназначение, и он чувствовал, что обязан был искупить всё, что натворил, действительно правильными поступками во благо человечества. А этот мальчик… Майлз-чтоб-его-Моралес… он просто глупец, пусть и очень смышлёный, да только не там, где надо. Он нарушает все мыслимые и немыслимые правила; из-за него погиб здешний Питер Паркер, и это он решил уничтожить всю Паутину из-за эгоистичного желания спасти отца. Однажды он уже едва не совершил непоправимое, когда нарушил ключевое событие, а теперь хочет сделать то же самое. Мигель присел на корточки, устало сгорбился. Он бы вымок под таким ливнем, не будь на нём костюма. По ткани с нестабильными молекулами — подарок Рида Ричардса из «Фантастической четвёрки» — стекали дождевые капли. Если не приглядываться в темноте и неоновых отблесках бруклинских реклам, Мигеля можно было принять с мостовой за горгулью, неподвижно присевшую на крыше. И пусть внешне он был спокоен, но про себя отчаянно думал, что будет дальше. И что будет, если Майлза остановить он — пусть даже гипотетически — не сумеет. От одной мысли по плечам и загривку пробежали мурашки. — Мигель, приём. Это Джесс. Сработал внутренний динамик. Мигель обратился в слух. Если Джессика связывается с ним, значит, дело серьёзное — просто так беспокоить не станет, слишком давно они работают вместе. Его привычки Джесс Дрю знает лучше собственных. — Слушаю. — У нас проблема. — Как всегда, коротко и по делу. — Выкладывай. — Что сказать… — почему она замялась? Когда в последний раз Джесс в принципе мешкала и мялась, м? — Мигель. Новости очень плохие. Алый Паук мёртв. Мигель медленно распрямил плечи и привстал, сперва не разобрав смысла сказанного. Это же не всерьёз? — В каком смысле? — спокойно переспросил он. — Его убили. — Голос у Джесс был беспокойным. Глупо шутить она не станет, особенно сейчас — да и не её это стиль. — Мне сообщил Пит. — Пит? — он хмыкнул. — Питер Паркер? Тот, который не выходил со мной на связь дольше двух часов? — и мстительно сузил глаза. — Он не стал бы болтать всякую хрень про Бена, Мигель. Это другое, это не касается Майлза: Бен был одним из нас, Пит тоже. К тому же, он нашёл Бена в квартире своей родственницы в Бруклине. Она сейчас в больнице… — В своей Вселенной? Рейли был в шестьсот шестнадцатой? — Да. — Что он там делал?! С запинкой Джесс ответила: — Я не знаю. Мигель О’Хара поднялся на ноги. Дождь лил перед глазами косой стеной. Он смотрел в окна квартиры Моралесов: кроме родителей Майлза, там никого не было. Он скользнул взглядом вбок. Затем беспокойно посмотрел вниз. Что делать? Что, чёрт возьми, делать? С собой Мигель совладал за несколько долгих мгновений. Всё это время Джесс терпеливо ждала. — Как бы там ни было, главная задача сейчас — поймать Моралеса, — отчеканил он. — Выхода у нас нет. Я на позиции, жду его, где прежде. — Хорошо. — Джесс помедлила. — А что Бен?.. Мигель вновь присел на корточки и свесил запястье с колена. Ему было нелегко, но кто-то должен говорить и делать непростые вещи, в конце концов. — Бену мы больше ничем не поможем, но… — Мигель задумался. — До ключевого события осталось полчаса, и я чувствую, Моралес здесь объявится. Отправляйся на Землю-616 и разберись, какого чёрта там творится. — Есть. Джесс отключилась; Мигель тихо выругался в уже молчащий динамик: — Que todos los malditos. Что-то нехорошее произошло этой ночью кроме проблем с Моралесом. Чтобы это понять, ему даже паучье чутьё было не нужно.

***

Земля-42, Бруклин, тайный штаб Бродяги, полчаса до ключевого события на Земле-1610 Бродяга помнил руки отца: большие, натруженные, с ободком серебристого кольца на безымянном пальце. Помнил, как папа обнимал его, Майлза, просто так, ни за что, и как они вместе чинили старый родстер дяди Аарона в гараже — месяца два чинили, уж точно! И как они планировали за неделю до дня Икс порыбачить на востоке штата. Хорошие воспоминания отпечатались въедливой краской в граффити и камне, словно на надгробии. Там было написано, на стене старой крыши: «Джефферсон Моралес. Любимый отец, хороший полицейский. Мы тебя не забудем». Он помнил день, когда это делал: будь Майлз главным положительным героем комикса, лил бы дождь. Но нет, он был всего лишь козявкой Моралесом, неудачливым сынишкой копа Джефферсона. Его застрелили в один из вызовов — множественные пулевые — и в тот день светило яркое, очень яркое солнце. Неудивительно. В их городе легавых погибает больше, чем нужно. Здесь царят преступность, коррупция, торговля из-под полы любой запрещёнкой — от наркоты до оружия. Майлз помнил, как, позволяя слезам тихо катиться по щекам, покрывал кирпич плотной цветной струёй из газового баллончика. Он рисовал граффити, прощаясь с мечтами отца о том, каким будет его сын. А попрощавшись, он стал Бродягой. И вот теперь это. В его тайном убежище — какой-то бой в шутовском чёрном костюме с красными полосками. Он вообще в курсе, как это выглядит?! Будто кровь из подмышек идёт. Аарон привязал это ничтожество к закаменевшей от старости боксёрской груше, и Майлз внимательно изучил его. Один в один он сам. Что за хрень! Это какие-то кингпиновские штучки? От босса Майлз мог ожидать всё, что угодно, ушлый человек с большими возможностями. И посмотрел на него пацан такими глазами в ответ, будто сам был в шоке. А потом залечил: — Отпусти меня. Мол, Майлз такой дурак, что должен его развязать. Конечно, конечно. Тот был предельно спокоен. Уроки дяди Аарона не прошли даром. Тот стоял в глубине комнаты, наблюдая из темноты за тем, что будет дальше. — Зачем мне это делать? — холодно спросил Майлз. Его дурацкий двойник-кровь-из-подмышек нервно забегал взглядом по грязному полу. — Ты должен меня отпустить! — Так уж и должен. В глазах у двойника было отчаяние. — Мне надо вернуться домой. В свою вселенную. Я просто заблудился, — сказал он. Майлз ничего не ответил, но в ожидании вскинул брови. «Я жду» — говорил его вид. — Если я не вернусь домой, — у двойника дрогнул голос, — наш отец умрёт. — Твой отец, — безразлично поправил Майлз. «Потому что мой уже мёртв, а на чужих мне плевать». Повисла тягостная тишина. В повлажневших глазах двойника менялось выражение, становясь из обречённого — решительным. Он, кажется, что-то обдумывал для себя, проживал отказ. И в глубине узких зрачков появилось что-то Майлзу очень знакомое и понятное: злость. Вдруг камера снаружи уловила движение. Скрытая панель управления на стене ожила; на наручном устройстве Майлза появился длинный двоичный код. Он поднял глаза на Аарона, и тот словно невзначай вышел из тени: — Я ему открою. Это был клиент. У Бродяги много разных клиентов. Бродяга — линчеватель, он работает когда на себя, а когда на Кингпина, потому что другой силы и власти эта Адская кухня не знает. Но даже у него есть свои маленькие тайны от босса и способы заработка, которые позволят однажды… Он себя перебил, боясь пока даже думать об этом. Всё потом. Сейчас много других проблем. — Зайди. За перегородкой, перекрытой досками, Майлз и его двойник с Земли-1610 могли видеть только рослые мужские силуэты в тени. Майлз приложил палец к губам. — Это мой клиент. Лучше бы ему не знать, что ты здесь. — Тихо сказал он. Шестнадцать-десятый нахмурился, медленно сжав пальцы в кулак. Время утекало, он должен был действовать, а появление незнакомца всё осложняло. — А если я позову его на помощь? Решил пойти ва-банк? О’кей. — Тогда пеняй на себя. Последствия случившегося будут не на моей совести. Что-то явно насторожило двойника в словах Майлза, и он сощурился: — В каком смысле? — Ну, не знаю, — Майлз пожал плечами. — Не думаешь же ты, что ко мне ходят приятные воспитанные парни, а? Аарон договаривался с клиентом. Его настоящего имени они не знали, как и у остальных, кто покупал у Бродяги; только позывной в двоичном — 11010000 10100001 11010000 10110000 11010001 10000101 11010000 10110000, восемь стопок единиц и нулей. Аарон отдал товар, проверять тот не стал — молча забрал и ушёл, но перед тем, как обычно, повернулся туда, где был Майлз, и прислонил к доскам ладонь. Майлз поднял свою и кивнул. Это было всегда между ними так — в знак уважения. Немногие способны на такое; Майлз Гонсало Моралес это ценил и для кого-то — для таких парней, как «восьмёрка» — старался лучше, чем для остальных, припрятывал в проданное оружие, изобретённое или усовершенствованное им лично, пару-тройку дополнительных ништяков. Аарон пошёл провожать гостя. Майлз снова взглянул на двойника. — Последний раз прошу, — сказал он и облизнул губы. — Отпусти меня. Это вопрос жизни и смерти. У него были глаза побитой собаки, осталось только заскулить. Майлз скривился: на своём лице видеть это выражение так же противно, как шапку кудрей. Отвратительно. Он с такими ходил в средней школе; шпыняли его — будь здоров. — У меня на тебя совсем другие планы, — сказал он, хотя пока толком не имел представления, что будет делать с этим боем. И тот нахмурился, тяжело проронив: — Тогда нам точно не по пути. Что-то мощно ударило Майлза в грудь; перед глазами вспыхнули синие и фиолетовые молнии. Он отлетел назад, ударился спиной о верстак и сполз по нему, упав на колено. Всё тело потряхивало, будто его шарахула… …молния? Огромным усилием воли двойник выпутался из канатов, которыми был перевязан; он освободил руку, рванул путы с груди и плеч. Ловкий, сильный дьявол. Майлз мотнул головой. А он его недооценил. — Не хотелось по-плохому, — угрожающе сказал двойник. Найдя потайную сенсорную кнопку на воротнике костюма, Майлз активировал броню, и его голову покрыл кибернетический шлем. Вместе с фиолетово-неоновой подсветкой, подобной маске, вспыхнули узкие белые глаза. — По-хорошему я и сам не хотел, — сказал Майлз.

***

Земля-616, Нью-Йорк, Больница Сентер фор Коммьюнити Хелт Бруклин Методист Был поздний вечер; небо уже заволокло чёрным. В окно палаты смотрели тяжёлые тучи. Луна подумала: будет дождь, и осторожно коснулась лба, перевязанного бинтом, а затем осторожно ощупала макушку и затылок. Первое, что она узнала — её обрили. Второе — что затылок был разбит и перевязан. У неё не было под рукой зеркала, чтобы посмотреть на себя. Только руки. Луна дотянулась до тумбочки и вяло пошарила в первом ящике: вообще пусто. Тогда она осторожно дотронулась до щёк и подбородка и провела ладонью к шее, чувствуя, каким неровным стал рельеф лица, опухшего из-за синяков. Затем вытянула руки перед собой — забинтованные, порезанные осколками стекла. Кто-то разбил ею журнальный столик, — сказал Питер, кем бы он ни был. Пальцы всё ещё подрагивали; в теле была страшная слабость. Луна откинула одеяло и вытянула шею, с трудом посмотрев на перевязанные ноги. В горле встал ком. Она тихо вздохнула и попыталась согнуть правую ногу в колене; мышцы тянуло, но ей это удалось. — Просто ушибы, — вдруг сказали у неё за спиной, и Луна резко вздрогнула. — Мелкие ранения. Небольшая кровопотеря. И ничего страшного. Это тебе не выстрел в упор, а? Луна медленно подняла глаза наверх и застыла. Над ней нависла чёрная тень. Только на лице у этой тени матово мерцали в ряд шесть маленьких алых глаз под двумя большими круглыми красными глазами, похожими на фонари. Через долгое мгновение испуганная Луна догадалась: это была маска. — Ты жива, — сказал незнакомец. — И я жив тоже. Но я жив дольше, чем ты, к несчастью. Луна вжалась плечами и затылком в высокую подушку, боясь даже пошевелиться. Незнакомец в чёрном упёрся ладонями по обе стороны от её головы в матрас, опустившись ниже. Луна ощутила, как сгустилась темнота вокруг неё, и почувствовала в нескольких дюймах от себя жар его тела. — Представляешь, каково это — скитаться то тут, то там в полном одиночестве, не в силах сразу сообразить, что происходит, — продолжил он. — А потом понять, какого чёрта. Легче от этого, кстати, не стало, но я доходил до всего своими мозгами: это хуже. — Он приблизил лицо к Луне. Она услышала тихое дыхание, почувствовала, как прогнулся матрас под весом чужого тяжёлого тела. — Мысли всякие были. Даже такие, что я свихнулся. Но нет. Ты же знаешь, что это не твой мир? Он замолчал, в упор глядя на неё всеми восемью жуткими глазами. Луна замерла. Что делать, что говорить? Кто это, чёрт возьми, такой? Наконец, Луна прошелестела — голос был ещё сиплым, из-за катетера из носа она говорила немного гнусаво: — Что значит — не мой мир? — Потом всё узнаешь. Может, от меня. Может, от них. Я думал задушить тебя сейчас. Луна беспомощно сжалась, почти забыв, как дышать. В круглых глазах перед ней сработала фокусировка линзы. «Это похоже на оптический прицел. А он — на того, кто убил Бена Рейли, кем бы он ни был» — подумала она, не отрывая взгляда от лица убийцы. Он мягко положил руку в чёрной эластичной перчатке ей на горло и сжал пальцы — так деликатно, будто играючи. Луна задышала глубже ртом. — У тебя есть вопросы, у меня есть ответы. Хотя вопросы тоже имеются. Допустим, вот один из них. — Он сдавил горло крепче. Ладонь была такой большой, что полностью накрыла шею Луны, как большой чёрный паук. — Помнишь что-нибудь из этой жизни до того момента, как я решил протереть твоим скальпом пол и стены? Сопротивление попросту бесполезно, но она дёрнулась на койке и выгнулась вверх, пытаясь извернуться и выскользнуть из страшной хватки. Убийца накрыл ей рот и нос второй ладонью. Луна глухо закричала в неё и рванула правую руку на себя: игла капельницы вышла из вены; обожгло болью, но желание спастись было сильнее. Луна тщетно попыталась убрать его ладонь: с таким же успехом могла толкать скалу. — Это значит — нет? О’кей. Я верю. Кислорода не хватало. Луна вскрикнула снова, тогда ей на висок опустился кулак. Удар был такой, что она откинулась на подушку, на мгновение потеряв сознание. Убийца молча убрал руку с её рта, а вторую, на шее, ослабил. — Нет, я всё же не хочу тебя убивать. Это как лишиться своего единственного родственника. — Он помолчал и хлопнул Луну по щеке, затем с издёвкой потрепал за подбородок. — Потому что из нашего мира мы с тобой остались совсем одни. А теперь тихо. У нас вот-вот будет гость. И я очень хочу его встретить. Он выпрямился во весь немалый рост и обошёл больничную койку; Луна беспокойно проследила за ним глазами. Солнце село; палата погрузилась во тьму, и убийца в чёрном костюме со странными алыми полосами, больше напомнившими Луне угловатые татуировки, слился с тенями за медицинской ширмой. — Хотя бы одно лишнее движение, — предупредил он. — И тебе будет очень, очень больно.