Голубой?

Киса не любит пиздострадания. Он выбирает другое: алкоголь, наркотики, секс. Забыться, отвлечься, отпустить — это всё его. Но ныть и слёзы ручьями лить не по нему. И Ваня снова выбирает другое. Марафонит вторую неделю, не отвечая на звонки и сообщения, только маме время от времени пишет, говорит, что у него всё хорошо, со здоровьем всё в порядке, а следом врёт, что домой скоро вернётся. — Кисаа, — кричит девушка, — погнали тусить, чё ты тут. Кислов имени её не помнит, да и вряд ли вообще пытался запомнить. Они все сливаются в одно единое, их лица размыты в его памяти. Но он встаёт, опираясь на её руку, облокачивается к стене и смотрит. Ничё такая, в целом. Блондиночка. Голубоглазая. Сука. Киса тянет её за руку на себя, она поддаётся. Стоят они так, лица близко друг другу, а девчонка смущается, щёки покраснели. Глазами томно хлопает, а ладонь оглаживает кисин свитер. — Красивая, блять, но не та, кто нужен, — хмыкает. Блонди замирает, всматривается тупым взглядом в Ваню и молчит. А потом ебало корчит обиженное, в грудь ладонью толкает неприятно и уходит, кинув: «Урод». А он чё? Он ничё. Таких, как она, много. Кислов оседает на пол и включает телефон, тут же получая огромную порцию уведомлений о новых сообщениях и проёбанных звонках. Смотрит, читает, но отключает мобилу снова, когда начинает играть рингтон. Видимо, пришло уведомление о том, что абонент в зоне доступа. Пошли нахуй. Возвращается к шуму, к толпе, к торчкам и алкоголикам, к кайфу. Растворяется, танцует. Двигается плавно, аккуратно. Такой невесомый, прозрачный. В голове пустота, ёбанное ничего, ни одну мысль не улавливает. Кису кроет волшебно, он так любит, он так обожает до «господибожеблятьда» и «ещё чуть-чуть ну пожалуйста умоляю». А потом его хватают за плечо. В голове одно лишь непонимание. Как? Он ведь такой невидимый, такой неощутимый. А это ещё кто? Он не существует здесь, он тут никому не нужен. Тяжелая рука тащит, а Ваня лишь перебирает ногами за нарушителем его умиротворения. Ощущает жжение в области кисти, значит, его уже ведут за ручку. Прикосновения ощущаются чётко пиздец, горячо так. Жопа падает на твёрдый паркет, он снова в этой комнате, снова эта блондинка рядом. Блондинка? Да только не блондинка, а блондин. И глаза эти опять ебуче голубые, стеклянные, красивые. Ха-ха, это же сам Борис Хенкин! Губы шевелятся, значит, он что-то говорит, но Киса залипает жутко, поэтому Хэнк бьёт ему пощёчину. Горячо, блять. — Ты меня слышишь, еблан? — трясёт за плечи. — Очнись, Кис! Но Кислов не реагирует, челюсть ходит ходуном, только шевелится взбудораженно. Двигаться, двигаться, ему надо двигаться вечно. Не может не шевелиться. Не сейчас. Его дёргает, он мямлит неразборчиво, но громко. Боря смотрит в ужасе. Что это? Меф? Пиздец. Хенкин достаёт телефон, звонит Гендосу и просит подняться, помочь забрать шмотки наркомана малолетнего и его самого в тачку запихнуть. Удаётся, можно кричать победное «ура». Кису несёт из стороны в сторону, он щас, блять, долбанный человек-движ. Разносит тачку, как миленький. Гена пару раз даёт ему по рукам, потом подзатыльников, а в конце концов тормозит тачку, даёт ему нормальных пиздюлей, пристёгивает ремнём и велит молчать. Ваня всё равно дёргается, но жопу старается держать на месте и громко не вопить. А утром видит перед собой недовольное ебало Бориса. Оно у него всегда тупое и огорчённое, но сейчас прям недовольное. Злое даже. Поначалу даже на это забивает, потому что пытается вспомнить весь свой ночной маршрут от трип-хаты до базы, но когда понимает, что Хэнк не отводит взгляда, решает заговорить. — Ты чё так пялишь? — голос сел и охрип. — Пытаюсь понять, как тебе, сучёнышу, не въебать сейчас, когда так хочется, — он встаёт с кресла, — пытаюсь увидеть хоть что-то, за что тебя можно не отпиздить. — Ну и чё, — старается прокашляться, — нашёл? — Пока нет, — теперь Хенкин стоит прям у дивана, — да и вряд ли найду. Поэтому к головной боли и сухости во рту у Кисы добавляется боль в районе скулы. Боря бьёт наотмашь, вложив всю, так скажем, «любовь». Подходит, хватает Ваню за грудки и бьёт лбом в лоб. Кислов скулит, падает на грязный, протоптанный пол. Хватается за раненые места. Голова раскололась, кажется, как орешек. Щёлк и всё. Щелкунчик, ебать. — Ты ахуел, ментёныш? — дышит тяжело, — ты чё гасишь? — Я щас ещё добавлю, — из-за спины является Гена. — Да вы чё, блять, озверели? Вдвоём на одного, — Ваня шипит, прикладывается лбом к холодной поверхности. — Это не мы, Кисуля, озверели, — Зуев поднимает его с пола и кидает на диван, — это ты что-то попутал. Хэнк прямо в глаза смотрит, а это из всего происходящего пугает больше всего. Киса не готов смотреть в них, он не может.