Якорем за руки

Власова взмахом руки мотор глушит, бардачок открывает и за пачкой полупустой тянется, на спинку переднего сиденья откидываясь обессиленно. Зажигалкой чиркает громко и сигарету поджигает, затяжку короткую делая; приторная вишня глотку жжет приятно, и женщина думает, что вполне могла бы от всего этого отказаться еще несколько часов тому назад, но мозг, по всей видимости, постебаться решил напоследок. Ей за это хорошо заплатить обещают, и, естественно, все максимально конфиденциально. С этими мыслями дверь автомобильную распахивает и из салона выскальзывает, по сторонам осторожно озираясь — мало ли, опоздала. Но опаздывала сегодня, видимо, впервые за последнее время не она. Это и радовало, и огорчало одновременно. Сигарета от апрельского ветра тлеет быстро, на ледяных пальцах оседает пеплом горячим, отчего Рита глаза невольно прикрывает и на багажник наваливается всем корпусом. — Увижу — прикончу, — шепчет едва слышно, в очередной раз затягиваясь глубоко-глубоко. Тихонов ее не первый раз вот так вот подставляет: обещает привезти клиента, сам пропадает и примет никаких не оставляет, а ей потом ищи-разыскивай. — Не думаю, что это нужно, — незнакомый голос в тишине гробовой слишком громким кажется, а кирпичные стены, гаражи со всех сторон оцепляющие, эхо только усиливают. Маргарита на голос этот оборачивается резко и дар речи теряет секунд на десять точно. — Вы же Рита, да? Невысокая блондиночка в платье черном, тело почти идеально облегающем, Ритке кажется молодой совсем. Высокие шпильки сантиметров пять в рост добавляют, но Власова все равно выигрывает. Ухмыляется и ближе подходит, рукой по багажнику серой «иномарки» ведет медленно нарочито, наблюдая, как девчушка губу прикусывает нервно, помаду ярко-красную на уголке слегка смазывая. Чистые голубые под внимательными карими в асфальт упирает. Смущается. Краснеет. Забавляет даже. — Для кого-то Рита, — отвечает привычно-уклончиво, ноготками бордовыми слой краски легонько царапает. — Для кого-то Маргарита Сергеевна… Власовой, если честно, официальное «Маргарита Сергеевна» слух режет до сих пор, но в силу положения терпеть приходится все же. Ей, в конце концов, двадцать один скоро, и она вполне имеет право на собственное имя. Особенно, если среди «своих» она уже получила и кличку, и уважение. Уважение, впрочем, еще намного раньше. — Извините, — звучит в ответ еще более тихо, отчего кажется, будто голос у голубоглазой этой пропадет скоро. — Я от Ивана… От Тихонова. — Ты первый раз, что ли? — догадывается наконец рыжая, и усмешка, кажется, становится еще шире и хитрее. — Так заметно? — девчонка удивляется даже, глаза распахивая широко-широко, и тут же жалеет, потому что Рита смехом громким заливается. — Что я смешного сказала? У Власовой смех изящный, аристократический будто, улыбка заигрывающая на губах матовых, а еще, оказывается, чутье на идиотов отменное. — Мог бы и предупредить. Вы все такие смешные, когда возмущаетесь, — дым сладковатый выдыхает медленно, отчего лицо льдом мгновенно обдает, но взгляд глубоких кофейных на блондинку все же поднимает и ладонь протягивает, замешательство в чужих лазурных упорно игнорируя. — Деньги вперед, малышка. Та вдруг что-то вспоминает, кивает коротко и в карман длинного плащика лезет, пачку помятых купюр из внутреннего доставая. Рита догадливости чужой едва заметно скалится и бумажки забирает, за ворот кожаной курточки пряча предусмотрительно. Потом по сторонам смотрит, проверяет будто и к машине отходит; в багажнике глубоком роется с минуту и, пакетик небольшой отыскав, девушке протягивает со словами: — Скажешь кому — имей в виду: я вас с Тихоновым из-под земли достану и собакам дворовым скормлю, не поморщусь, — «намек», видимо, действует безотказно, потому что девчонка глаза лазурные округляет и головой мотает быстро-быстро: — Не скажу, честно-честно, — с дрожью в голосе едва различимой. — Обещаю. Власова улыбается только и за новой сигаретой лезет, всем видом показывая, что они еще не закончили. Убежишь сразу — попадешься. Ноль из десяти. Провал. Ветер, словно в насмешку к полуночи поднявшийся, локонами пшеничными играет красиво, отдельные пряди из почти идеальной прически выталкивая. Одна на лицо падает, взгляд скрывая заинтересованный, а Маргарите почему-то очень хочется прядь эту за ухо заправить заботливо. Порой складывается ощущение, что Иван всех девчонок ей прямиком с модельного агентства тащит. — Как звать-то хоть, красотка? — Ритка порыв секундный не сдерживает все-таки и к личику бледному тянется, пшеничный локон на указательный палец наматывает аккуратно. — Валя, — шепчет немного удивленно, но коснуться себя все же позволяет и чувствует, как ее от ушей до пят мурашками обсыпает моментально. — Валентина. — Ва-лен-ти-на, — на вкус пробует, смакует каждую гласную, понять пытается. И понимает, кажется, даже слишком хорошо. — На будущее, Валентина, — и имя, с чужих губ так просто слетевшее, в ступор вводит, в оцепенение, в коматоз. — Красотки первым встречным не представляются. И Валентина, конечно же, соглашается. Соглашается просто потому, что такому невероятно красивому, чуть хриплому голосу перечить нет ни желания, ни возможности. Его обладательнице, кстати, тоже. Антонова вдруг задумывается о том, что на чужой голос подсесть даже легче, чем на белый порошок. Но мысли эти, конечно, шуткой неудачной кажутся. А Рита, чужого смятения в упор не замечая, большим пальцем личика касается; ведет сначала вверх по подбородку, потом по скулам, контур мягко очерчивает и к губам, в конце концов, спускается, большим пальцем безупречно подкрашенный темным карандашом уголок едва ощутимо зацепив. Рита самой себе клянется, что таких «кукольных» черт еще ни у кого не видела. Даже в журналах глянцевых. — Запомню, — шепчет Валечка еле слышно и, мгновенно отмерев, шаг назад делает неуверенный. — Мне пора, извините. И уходит, изо всех сил игнорируя и взгляд в спину пристальный, и жжение на губах от касаний мягких. Нежных-нежных. Мимолетных.