Якорем за руки

Во время лекций по фармацевтике в аудитории всегда тихо, душно и ужасно нудно. Антонова на парте верхнего ряда пластом растягивается, глаза прикрывая, и думает, что первую пару в восемь утра вполне могла и проспать. Но Валечка ведь девочка примерная. На парах самой первой появляется всегда, на вопросы отвечает активно, а таблицу Менделеева знает наизусть с первой четверти седьмого класса. Валечка всеми фибрами души ненавидит свою профессию, институт и тупых одногруппников. Но об этом Валечка, конечно же, молчит вежливо. — Ты конспект написала? — Таня к ней оборачивается, от переписки наконец отвлекаясь, и выражение лица строит несчастное. — Отправишь мне потом? Пожалуйста… Антонова, конечно же, не отвечает ничего. Антонова в показной полуулыбке скалится, тетрадь закрывая, и с места поднимается почти одновременно со звонком. «Скинуть Белой конспект» красной надписью в башке все же загорается, а девушка сумку на плечо вешает и в женский туалет плетется, прекрасно понимая, что ошибку вот-вот совершит непоправимую. Главная проблема все еще в том, что Валя из непоправимых ошибок на семьдесят процентов состоит. Остальные тридцать составляют загоны по поводу сессии предстоящей. В туалете накурено привычно, холодно ужасно и духами пахнет женскими, приторными такими, цветочно-дешевыми. Но девушка на это внимания не обращает совсем. Дверь прикрывает осторожно, на подоконник высокий присаживается и внутренний карман глубокой сумочки открывает, по сторонам озираясь недоверчиво. Главная составляющая ее неподобающего поведения за три дня банального страха не исчезла никуда, и Валентине, кажется, от осознания становится еще хуже. Она пакет прозрачный приоткрывает аккуратно, чистый белый порошок на грязно-белый подоконник высыпая, и дышит тяжело-тяжело. Потом наклоняется медленно-медленно, ноздрю правую пальцем зажимает и дорожку белую вдыхает разом, странный горький привкус во рту ощущая. Валечке страшно, стыдно, а еще как-то невероятно легко. Она глаза голубые распахивает резко, черными зрачками в белую стену упираясь, и вместо трещин страшных видит узоры ярко-зеленые, причудливыми щупальцами вокруг нее расползающиеся. Сердце, до этого несколько ударов пропустившее, биться начинает быстро-быстро, в голову странными импульсами отдаваясь. Пальцы на подоконнике сжимаются сильно, до костяшек побелевших, и Антоновой кажется, будто что-то внутри в эту секунду с треском противным надломилось. Антоновой, кстати, не кажется. Зрачки от подскочившего адреналина мгновенно расширяются, красивую морскую радужку смертельно ядовитой нефтью заливая, и дергаются характерно. — Глубже дыши, — чужой шепот сквозь толщу соленой воды долгожданным спасением становится, и Валя руку дрожащую протягивает, за запястье тонкое хватаясь. — Попробуй вслух до трех посчитать. — Раз, — всегда мелодичный голос сейчас слишком хриплым выходит, из глотки с трудом вырываясь, но Антонова, конечно, слушается. — Два… — надламывается, пропадает, но не исчезает. — Три. «Тройка» звучит на удивление твердо. Блондинка вдох делает глубокий, а потом выдыхает медленно-медленно и все еще широченными зрачками по грязной стене вниз спускается, в упор с чужим изучающим ее взглядом встречаясь. Точно таким же, как у нее. Таня усмехается коротко и сигарету, меж бледных пальцев намертво зажатую, к губам подносит. — Нихуя ты смелая, конечно, — выдает, помолчав, как что-то совершенно обыденное. — Я с первого раза так не смогла бы. Валентина сначала даже не понимает. А когда понимает — усмехается тоже, только уже абсолютно фальшиво и невесело. Валечка не смелая. Валечка просто хочет чувствовать. И чувствует. Правда, совсем не то, что хочет. — Это комплимент такой? — смеется и на шатенку оборачивается, наблюдая, как та пальцами свободной руки завитую на виске прядь кручит рассеянно. — Можно и так сказать, — плечами пожимает, на подругу глядя то ли с издевкой откровенной, то ли с сочувствием открытым. — Обычно только раза с третьего осмеливаются. — Я исключение, получается? — бровью ведет заинтересованно, но в ответ слышит лишь сухое: — Ты идиотка, получается. И Антонова с элементарным заключением тут же соглашается, естественно.

***

Оставшиеся три пары проходят в абсолютном спокойствии и умиротворении, а Валентина думает, что душу дьяволу продала по неосторожности, потому что привычной за последние два года усталости не чувствует совсем. Чувствует только легкость странную, эйфорию приятную и бабочек порхающих. Белая говорит, что это ненадолго. Валя говорит, что ей плевать. Тихонов ее только у институтских ворот догоняет и эти самые ворота перед ней открывает, дорогу освобождая. — Ты вечером как? Свободна? — интересуется с присущей ему очаровательной улыбкой, и Антонова устоять просто не может. — Свободна, — потом оборачивается, парня пристальным взглядом окидывая. — А что? Ваня с ноги на ногу переступает нервно, глаза в мокрый после дождя асфальт упирая, а потом все-таки выдает: — Хотел тебя на тусовку пригласить, — и, чужое изумление заметив, уточняет: — Там все наши! Белая, Соколова, Лисицын, Холодов… ну, и еще девчонки-старшекурсницы. Пойдешь? Антонова, кажется, раздумывает с минуту, но, вспомнив, что родители к тетке загород уехали, решает, что развеяться ей никак не помешает. — Черт с тобой, — выдыхает обреченно, мобильник из кармана черных джинсов доставая. — Диктуй адрес. — Поехали сейчас, а то опоздаем, — спохватывается тут же и, сумку с книгами из чужих рук по-джентельменски выхватив, смеется. — Я тебя подвезу.

***

На квартире Ванькиной подруги — как он сам сказал — музыка громкая, алкоголь дорогущий и очаровательные девчонки-старшекурсницы. Девчонок этих Валечка, кстати, в их институте не видела ни разу, поэтому стеснялась немного. Но Таня, всегда на любую сомнительную авантюру готовая, успокаивает ее и белого сухого из стеклянной бутылки наливает, попробовать подначивая. — Я не пью, ты же знаешь, — отказывается и к столу тянется, чтобы пачку вишневого сока открыть, но Белая запястье перехватывает ловко. — Ага, — кивает, гласные нарочно растягивая. — А еще не куришь, не материшься и вообще вся из себя правильная. В голосе подруги издевка слышится явная, с сарказмом чистейшим смешанная, а вкрадчивое «правильная» уши режет почему-то. И Антонова, будто сообразив, руку одергивает и полупустую бутылку выхватывает, шипучую ледяную жидкость в стакан граненый наливая. Белая на это, конечно, хмыкает одобрительно. — Заткнись уже, а, — глаза голубые закатывает раздраженно и, выдохнув, глоток делает все же, чувствуя, как по горлу тепло приятное проходит и вниз опускается, все внутренние органы прогревая. Пустой бокал на столешницу возвращается. — Кто из нас тут еще правильная? — Беру слова назад, ладно, — шатенка смеется заливисто и снова за бокалом своим тянется, но, заметив обворожительную блондиночку в другом конце просторной гостиной, планы свои пересматривает тут же. — Ты без меня тут протянешь? Валентина за взглядом чужих голубых следит внимательно и, кажется, все понимает правильно. Усмехается и слащавым шепотом выдает: — Да иди уже, завоевывай. И Таня, конечно же, идет. Поцелуй воздушный посылает уже издалека и на диван рядом с блондиночкой опускается, руку на спинку кожаную закидывая кокетливо. Девушку эту Антонова раньше никогда не встречала, из чего сделала вполне логичный вывод о том, что она либо старшекурсница, либо институт уже закончила. Соколова от нее тоже куда-то сбежала под предлогом: «там Костик!», а Холодов с Тихоновым пришли, видимо, чисто ради бесплатной еды и выпивки, поэтому для общества потеряны еще часа на два до десерта. Валя, кстати, не поняла до сих пор, что именно они здесь отмечают, но интересоваться, если честно, не собиралась даже. Ей в компании этих недоромантиков делать нечего, поэтому она сока себе в стакан все же наливает и, в последний раз по сторонам оглядевшись, на кухню плетется, надеясь там от оглушающих песен «ЛСП» отвлечься.

Хотя бы для тебя — моей маленькой бледной принцессы

Рыл могилу, наслаждаясь процессом.

И теперь я даже рад, если честно,

Что на двоих в ней достаточно места.

Вывод делает очевидный, что старые песни по интеллектуальной и эмоциональной составляющей новые явно переплевывают, потому что ее внутреннее состояние со словами глубокими в эту секунду явно перекликается. Дверь деревянную приоткрывает осторожно, на кухню проскальзывая, и на пороге замирает, своими голубыми в упор с чужими каре-зелеными сталкиваясь. Маргарита поясницей на стол кухонный опирается и, кажется, улыбается едва уловимо. Валечку от взгляда насмешливого скручивает, перегибает, надламывает. Она улыбку фальшивую на лицо бледное кое-как натягивает, но не говорит ничего. Не может просто. Вместо нее говорит сама Рита: — Красотка, — тише обычного, словно признавая. — Ты извини за прошлый раз… я перегибаю иногда. — Все нормально, — Антонова плечами пожимает, но улыбку натягивать уже не приходится. — Что ты тут делаешь? У Власовой платье бежевое, укладка идеальная и макияж темный, платью под стать. А еще шпильки высоченные, сигарета с табаком вишневым и оскал отнюдь не дружеский. — Оксанка притащила, — глаза, острыми стрелками обведенные, закатываются притворно. — Если бы не ее уговоры, я бы и не пришла. Но у нее же, блять, Танечка… Валентина, конечно же, знала, что Белая просто так не пойдет никуда. Но там, где есть Амелина, всегда есть и Белая. Константа. — Теперь понимаю, почему она сюда так рвалась, — блондинка смеется заливисто и вглубь проходит, на подоконник запрыгивая. — И кинула меня, зараза такая. Маргарита улыбается тоже, понимая, что лучшую подругу ближайшие пару часов не увидит точно. К Вале подходит осторожно, будто спугнуть боясь, и рядом устраивается, сигарету тлеющую пухлыми от природы губами обхватывая. Ей девчонка эта сразу в душу запала почему-то. Что-то непривычное из колеи вырвало с корнем. Непривычная наивность, робость и очарование. — Ты как вообще? — спрашивает осторожно, в чистые голубые с интересом заглядывает и замечает зрачки неестественно расширенные. — Справляешься? — Вроде, — губы, красной помадой неаккуратно накрашенные, растягивает в легкой улыбке. — Ломит только. — Это нормально, — Власова затяжку делает глубокую и глаза блаженно прикрывает, приятную сладость на языке чувствуя. — Отходить всегда тяжело. — Меня предупреждали, — усмехается в ответ Антонова, взгляд на тонкую сигарету опуская. — Можно? — Ты же вроде не куришь, — прядь пепельно-рыжую поддевает, на указательный палец накручивая, но в сумку все-таки лезет, пачку полупустую вытягивая. У Риты сигареты кисло-сладкие, парфюм дорогущий и тон неизменно заигрывающий. — Правильная. И у Валентины от шепота вкрадчивого впервые дежавю случается, но виду она, разумеется, не показывает. Фыркает некрасиво и сигарету из рук чужих принимает, к огню зажигалки поднося. Сигареты у Риты, как и она сама, — элитные. — Тебе Белая сказала? — выходит даже как-то обиженно, но Маргариту, кажется, все устраивает. Она губу нижнюю кусает притворно-кокетливо и ближе двигается; взгляд сначала на острых ключицах задерживает, а потом по шее выше поднимается, на ярких губах фокусируясь. Маргарита, кажется, улыбается по-кошачьи и в спине прогибается немного, наклоняясь. Валечка, кажется, напрочь забывает вдохнуть. — Подслушала, — выдыхает в губы уже приоткрытые, когда Антонова ладонями в пыльный подоконник упирается, глаза инстинктивно прикрыв. — Не зря, видимо. Ритка языком по губам чужим мажет ни к месту совершенно, а потом, выдохнув, внутрь толкается аккуратно, нежно почти, по небу туда-сюда водит медленно. Валя в командах уже не нуждается вовсе и, выпрямившись, шею чужую руками ледяными обвивает, жмется близко-близко. Валечка думает, что Риту хочет в себя вобрать по кусочкам. Рита думает, что Валечка ее хочет сожрать. Правы, впрочем, каждая по-своему.