Якорем за руки

В подъезде запах гнилой, стены облезлые и прохлада противная. Рита курит нарочито медленно, надписи непонятные на зеленых стенах разглядывая сосредоточенно, и пепел серый прямо на такую же разбитую серую плитку стряхивает. Оксана курить дома строго запретила, потому что ее потом от запаха кислого тошнит, и всех курящих попросила сваливать в подъезд. Валечка, хоть и сомневаясь, с Власовой пойти напросилась все же, и сейчас совсем не понимала, зачем ей это было надо. — Темнеет, — замечает Маргарита, в маленькое окно в стене глядя. — Тебе до дома далеко? Проводить, может? Антонова на новую знакомую смотрит пристально, но не отвечает ничего. Антоновой домой возвращаться равносильно тому, чтобы добровольно за решетку заходить. Она дом свой не любила никогда; даже в детстве у подруг оставалась чаще, чтобы лишний раз в поле зрения отца не появляться — папа ее, кажется, не любил. Когда родители развелись, отец опеку над дочерью оформил сразу же; труда не составило особо — деньги в современном обществе куда важнее личного мнения ребенка, поэтому тринадцатилетнюю заплаканную Валю слушать никто не стал. Папочка ведь как лучше хочет. А то, чего хочет Валя, не волнует никого. — Не хочу домой, — девчонка губы тонкие поджимает напряженно, чем легкую улыбку на чужих вызывает, и фыркает некрасиво. — Там папа. — И? — Ритка, кажется, не понимает. — Опять злиться будет, что я поздно пришла, — запросто поясняет Валентина, плечами пожимая устало. — Не хочу ор его слушать. Для Власовой, если честно, слышать такое было непривычно абсолютно. У Риты отец не пил никогда — по должности не положено. И на дочь голос не повышал ни разу, поэтому в отношениях они вполне хороших. Власов-старший, как «криминальная глава» города, уважением неподдельным пользовался, поэтому саму Маргариту трогать никто не смел. Боялись. А Маргарита этим пользовалась, естественно, и пользовалась вполне успешно. — Ну… — рыжая с ноги на ногу переступает, задумывается ненадолго, а потом все-таки предлагает: — Хочешь, ко мне пойдем? Я одна живу. Тут недалеко. Неподготовленная Валечка, в отличие от уже искушенной всеми сортами и видами предлагаемой в глухом городке алкогольной продукции Ритки, на ногах уже еле держалась, то и дело собираясь грохнуться замертво. И Рита это, конечно, видела прекрасно, поэтому оставлять это чудо на произвол судьбы не хотелось совсем. — Мне неудобно как-то… — Антонова глаза голубые поднимает медленно, с чужими каре-зелеными встречаясь тут же, и губу прикусывает. — Ты ведь не обязана меня опекать. — Да брось, — Власова от аргументов сомнительных отмахивается, не задумываясь, и блондинку за руку аккуратно берет. — Если я предлагаю, значит, хочу. Валя чужой настойчивости улыбается едва-едва и руку, кстати, не одергивает, а пальцы с чужими переплетает осторожно. Маргарита жест неуверенный замечает, но от комментария удерживается в последнюю секунду, привыкнуть позволяя. Ее такая по-детски милая нежность подкупает быстро, в водоворот навязчивых мыслей унося. Антонова ее одним взглядом украдкой очаровывает, и мысли о фальшивости происходящего не возникает даже. Не возникает просто потому, что чистые голубые сердце искренностью насквозь пронзают. — Ну пошли, — все-таки сдается Антонова, на внимательный взгляд чужих лесных отвечая открытым любопытством в пытливых морских. — А Таню предупредить? Она уже собирается было наверх по крутой лестнице в квартиру подниматься, когда чувствует, как теплую от природы ладонь сжимает другая — сухая и холодная. Власова ухмылку на пересохшие губы цепляет и шепотом загадочным выдает: — Сомневаюсь, что ей сейчас до нас с тобой, — подмигивает и вспоминает, как, выходя, взгляд Амелиной поймала. — Оксанка явно интереснее. Валентина, кажется, понимает и ухмыляется тоже, примерно представляя, что сейчас в захламленной квартире творится. Тихонов напился уже до галлюцинаций зрительных, видимо, и сейчас пытается отойти с активированным углем и бутылкой воды в обнимку, поэтому ухода их не заметит точно. — Ладно, — блондинка смеется заливисто и вниз спускается пулей почти, Маргариту позади где-то оставляя. — Догоняй!

***

До незнакомой многоэтажки добираются через полчаса примерно — Валечка уже, если честно, не помнит совсем. Помнит только собственный громкий смех, тупые Ритины шутки и приятную усталость в мышцах — наверное, от выпитого. Власова ее по пути за руку перехватывает и целует резко, языком в рот бесстыдно толкается, остатки красного клубничного блеска съедая. Антонова ее не останавливает даже, потому что понимает — не хочется. А еще Антонова этой ночью впервые абсолютно точно понимает, что ей ни при каких обстоятельствах нельзя пить белое вино. Потому что под покровом мелких звезд совершенно не думает о том, что идет непонятно куда непонятно к кому. Но и об этом, если честно, особо не переживает. Ритке почему-то доверяет. В квартире у Власовой явно уютнее, чем у Оксаны, и Валечка теперь уже облегченно выдыхает, на побеленную стену в коридоре опираясь. Не помнит почти, как именно ее вообще к Амелиной занесло; зато помнит красивенные коньячные глаза, в упор ее сверлящие. Помнит еще заветное «красотка», шепотом невзначай с чужих губ на кухне слетевшее, и эти же губы несколькими минутами позже — на пыльном подоконнике в ее обкусанные впившиеся. Из этого всего помнить хочет только последнее. Маргарита ее за руку берет уже привычно и за стол усаживает бережно, за талию на всякий случай обхватив. — Сейчас чаю выпьешь и спать отправишься, — объявляет тоном поистине командным, огонь на плите с третьего раза зажигая. Валя смеется: — Как прикажете, товарищ полковник, — выдает шутливо, наблюдая, как Рита бровь вскидывает недоверчиво. — Чего ты так смотришь? Власова чайник на плиту ставит все же, заварку для чая зеленого закинув, а потом поясняет: — Мне полковником не стать уже, — плечами пожимает как-то обреченно, но в глазах усталых чертики пляшут игривые. — Репутацию проебала. Хочет добавить еще: «зря только столько лет в университете впахивала», но вспоминает, что Галине Николаевне за действительно нужные знания всю свою жизнь будет должна. — Ну да, — кивает пьяно Антонова. — Связалась с такими, как я, — замолкает секунд на пять где-то, а затем все-таки выдыхает: — Ебанутыми. Рита чай зеленый с сахаром быстро размешивает, усмехается коротко и к столу подходит, черную чашку перед девчонкой ставя. Рите кажется почему-то, что Валя чай пьет непременно зеленый и с сахаром. Угадывает, кстати. — Спасибо, — Валентина кивает, прядь выпавшую пальцами за ухо заправляя аккуратно, и глоток делает, кипятка будто бы не чувствуя. — Ты не ебанутая, — с усмешкой притворной на губах с помадой смазанной. — Ты просто вконец переломанная. И слова эти в мозг отчего-то врезаются намертво, остальным мыслям ход мгновенно перекрыв. Валя думает, что ломать ее уже нечему. Маргарита чувствует кожей, что ломать ее уже просто-напросто некуда. И Маргарите впервые за свои чертовы двадцать лет, кажется, становится кого-то по-настоящему жаль. Власова мысли эти, конечно же, прогоняет сразу, ниже склоняется и в голубые глаза смотрит то ли с вызовом открытым, то ли с сочувствием человеческим. Руку протягивает и подбородок пальцами поднимает аккуратно, вперед подаваясь; целует осторожно, нежно даже, не давит. Языком сначала по нижней губе ведет, взгляд не отводя, а затем поцелуй углубляет и глаза затуманенные блаженно прикрывает, правой ладонью по ноге выше скользит. Валя отстраняется вдруг, улыбается как-то странно и сдавленным полушепотом выдает: — По крупицам белым собирать будешь. Маргарита, кажется, намек понимает и с готовностью отвечает твердое: — Мне не привыкать. Обе, конечно, в губы приоткрытые усмехаются саркастично.