Туманы Лондона

      Я почти задаюсь вопросом, не довел ли я себя до деградации из-за глубокой и несформировавшейся потребности быть принятым и взращенным мистером Пирсоном. Теперь я вижу, что любил его всю свою жизнь. Он никогда не покидал моих мыслей с того самого дня, когда я услышал его речь в церкви, бессознательно повлиявшую на меня. Он был идеалом, вызывающим во мне попеременно чувство вины за мой образ жизни, и радость при воспоминании о нём. Когда он нес меня на руках, говоря нежно, укоризненно, сердито и печально, я обмяк и стонал. Осмелюсь предположить, что он решил, будто я не слышу его реплик, намекавших на то, что он тоже почувствовал — нам суждено сблизиться. Он имел полное право предполагать, что я глух и не в себе, поскольку я совершенно серьезно спросил его, Чарли ли он. Как это было странно! Они совсем не похожи друг на друга, за исключением каштановых волос у обоих, и крепких плеч, и все же один напоминал мне другого — это было проявлением доверия. Морщась от боли, когда его сильная рука легла мне на спину, меня понесли на кухню. Должно быть, было около пяти часов. Элизабет готовила еду, ей помогали два маленьких мальчика, в комнате было тепло и пахло чудесным ужином. Мистер Пирсон очень осторожно усадил меня в огромное старое кресло, но я напрягся и задохнулся, и мне пришлось встать. Вокруг готовились меня искупать, но он теперь стал нахмуренным и настороженным. Энергично он отправил двух мальчиков куда-то сбегать. — Что ты наделал? — спросил он, взяв меня за плечо. — Это кровь?.. Я позволил ему снять с меня жакет и понял, что некоторые из вчерашних полос разошлись. Он расстегнул мою рубашку и осторожно снял ее. Кое-где она прилипла к спине. Его непоколебимость, его полное принятие того, что должно было случиться, снова поразили меня. Я побледнел при мысли, что он может поверить, что я сделал это ради удовольствия. — Я был должен кое-кому денег, — выпалил я. — Я сделал это из-за денег. Вы не представляете, в каком отчаянном положении я был. — Да, — произнёс он отрывистым тоном. — Что ж, начнем с ванны. Каждый мальчик, которого я беру, начинает так, и ты не станешь исключением. Однако в твоём случае у нас будет и врач. Теперь давай затащим тебя в эту ванну. Это была жестяная ванна, снятая со стены. Я встал на колени в воде, раны горели, тревожа меня. Элизабет цокала над ними, и пока я корчился там, мистер Пирсон смазывал их лекарствами. Я подвывал. — Знаешь, почему больно? — комментировал он. — У тебя в порезах остались березовые обломки, и они должны выйти наружу. Я плакал от боли, пока он занимался этим. — Я очень плох? А отметины останутся? — стонал я. — Нет, нет, — заверил он меня, вытирая. — Богатый урожай порезов, но они неглубокие. Кажутся хуже, потому что их много, у него действительно случился знаменательный день, не так ли? Едва ли остался хоть дюйм… нет, ты будешь в порядке, так же совершенен, как и прежде. Я ахнул про себя — он думал, что я идеален! — Я не понимаю этого образа мыслей, — пробормотал он, — хотеть, столкнувшись с юной чистой кожей… ну! Не мне судить… Он сосредоточился на моём мытье. Я встал на колени, помогая. — Ну, — сказал он, — есть что-нибудь ещё, что мне следует знать? — Что? — Нет подозрений на чахотку? Никто из преступного мира не придет тебя искать? Ты же понимаешь, что я, как правило, довольно тщательно допрашиваю своих новых обитателей по прибытии. Родители? Работодатели? Закон? — Никто не придет за мной. Я буду честен, я расскажу вам всё, что вы захотите узнать, буду рад это сделать. Я в долгу перед вами, и в любом случае я хочу, чтобы вы знали обо мне. Вы не представляете, какое облегчение это для меня. Словно сложить бремя и передать его вам. Я устроил такой бардак в своей жизни! Я застонал. Как я мог поступить так с ним — как я мог признаться в такой истории о разврате и грехе? Наверняка есть пределы даже его заботливой терпимости. Я не был просто жертвой нищеты, как мальчишки, которых он находил под мешками. Я был плохим — я должен быть таким! Он вышвырнет меня, осудит. — Мне хотелось бы это послушать, — подбодрил он меня. — Хотя я начал жизнь Бедным, но Честным, в детстве я попал в неприятную ситуацию. Это случилось благодаря тому, что я был красивым, понимаете. Кто-то, кого я знал, заставил меня заняться обслуживанием джентльменов. Было такое местечко в Холборне, но всего пару раз. Мне нужны были деньги, понимаете, для моих книг, я всегда любил читать. Но я испугался и рассказал другу. Он вернул меня на истинный путь. Он присматривал за мной, разбирался со мной, нашёл мне работу. Ах! Хотел бы я, чтобы вы знали Чарли! Внезапные слезы, скатившиеся с моих щек в воду в ванне, должно быть, вызвали реакцию мистера Пирсона. Он перестал меня мылить, испуганный и обеспокоенный. — Джекки, ты же не имеешь в виду, что он умер? — Нет! Он уехал в Австралию. Я так любил его. Вообще-то, — признался я, слегка повернувшись, — вы напоминаете его. От неожиданности мистер Пирсон выронил мыло в ванну, а затем с минуту искал его в мутной воде, изредка прикасаясь ко мне, между тем, тщательно стараясь избежать моего взгляда. — Но он оставил тебя одного? — Не совсем одного. После того, как мы потеряли нашу мать, меня передали дяде на воспитание. Я научился цивилизованным манерам и получил образование. В основном, меня воспитывала моя тетя Луиза. А ещё был двоюродный брат Джорджи. — Тебе достаточно тепло? — внезапно спросил он. — Да, ответил я, — но это было другое тепло, душевное. — Джорджи был очень милым и славным, и я влюбился в него. Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду, когда один мальчик влюбляется в другого. Вы будете в шоке, полагаю. Но, честно говоря, это совершенно естественно. История говорит нам… — Не обращай внимания на историю, Джекки, — тихо сказал он. — Я понимаю, что ты имеешь в виду. — Вас ничего не шокирует? Я был поражен и с горечью добавил: — Тогда испробуйте вот это. Я трахнул своего кузена Джорджи, и меня посадили в исправительное заведение. — Кто это сделал? За что? Он нахмурился и в волнении сильно сжал намыленную вехотку так, что с неё побежало. — За то, что я сделал с Джорджи. Мой дядя. — Твоя плоть и кровь? Поместил тебя в одно из этих учреждений? В это я не могу поверить… — Он не любил меня, а я не любил его. Он знал губернатора, понимаете, так что ему это не составило труда. Сейчас всё в порядке, это было давно. Я с удивлением уставился на него. И сказал с особым чувством удовлетворения: — Мне удалось вас шокировать. У меня получилось, да? — Если бы это зависело от меня, — произнёс мистер Пирсон, — я бы взорвал каждое из этих мест. Я бы сам поджег фитиль. — С удовольствием помог бы вам! — согласился я с чувством. — И на какой срок тебя там оставили? — На несколько недель. Я не очень хочу об этом говорить. Но, по крайней мере, я узнал об Урнингах. Там были два доктора, пришедшие задать мне вопросы. Именно тогда я узнал о себе, понимаете, что естественно быть таким, какой я есть. Они называют это Урнингом. И об этом есть книги. Александр Македонский был одним из них, — добавил я с оправданной гордостью. — Действительно? — спросил он мягко. — Мне помог сбежать один из докторов, — продолжал я. — Он тоже был Урнингом, но тайным. Он считал, что мы, Урнинги, должны держаться вместе. Он рисковал всем, чтобы спасти меня. — Возможно, даже ты, Джекки, никогда не поймешь, что это значит, — серьезно сказал мистер Пирсон. — Я понимаю! — запротестовал я. — И он понимал, что я ему благодарен. Мое повествование, прерываемое вздохами, прервалось из-за крика боли. Полагаю, что его пальцы, должно быть, соскользнули. Он извинился. — …я пробыл там пару месяцев, и все они очень хорошо ко мне относились. Учитывая обстоятельства, это была совсем неплохая жизнь. Я был очень популярен среди парней из высшего общества — у меня были Хорошие Манеры. Один из них очень любил меня и действительно хорошо заботился обо мне. Но мне нравилось быть независимым, поэтому я взялся за это дело самостоятельно. Я пробыл на улицах около года и у меня всё было хорошо, но потом мне это надоело. После этого я стал моделью. Я позировал художникам. У меня был любовник, Элджи. Мы собирались жить вместе. Мы собирались поехать в Париж. Но он бросил меня, и вот тогда я снова вышел на улицы. Я пал очень низко — я пал духом. И вот тогда я пришел к вам. Ах, мистер Пирсон, — воскликнул я, — я отчаянно хочу идти прямым путём, не хочу продолжать блудить. Я ненавижу это сейчас, хочу начать заново. Меня разрывает на части встреча с вами таким вот образом. Мне хочется, чтобы я вам понравился. Я смогу сделать это когда-нибудь? — Ты мне нравишься. Будь в этом уверен. Послушай, — сказал он, заставив меня взглянуть на него. — На данном этапе стыд не имеет значения, забудь о нём. Ты сейчас здесь, с нами. Давай просто сосредоточимся на том, чтобы ты выздоровел. Он осторожно вытер меня и одел в чистую накрахмаленную ночную рубашку — из серой фланели! Я ухмыльнулся. — Мне нравится, когда вокруг меня суетятся, — признался я. — Я чувствую себя маленьким ребенком, когда меня купают и всё такое. Он тоже ухмыльнулся. — Я обращаюсь с тобой как с одним из них, — сказал он. — Кстати, сколько тебе лет? — Семнадцать с половиной. — Младенец на руках, — поддразнил он. — А теперь давай окунем твою голову в миску. Мистер Пирсон сам вымыл мне волосы. По телу проносились толпы мурашек от его прикосновений. После этого мне дали одеяло, и я встал на колени у камина, завернув волосы в полотенце, Элизабет продолжала готовить ужин, а мальчики пришли ей на помощь. Мистер Пирсон исчез, чтобы присмотреть за обедом, но я съел свой у огня — бульон, хлеб, кружку чая и печенье. Имбирное! Жизнь безмятежно текла вокруг меня, пока я сушил волосы. Мистер Пирсон внимательно изучал мою одежду. — Есть ли жизнь в этом жакете? Да, мы оставим его, и с ботинками всё в порядке. — Ох! В кармане кольцо! — пискнул я. Я и забыл о нём! — Кольцо? Он нашел его, и теперь его брови приподнялись, когда он увидел аметист и золото. Он молча передал кольцо мне, и я тут же надел его. Мистер Пирсон объяснил мне, что хочет, чтобы меня осмотрел врач, и спросил, не возражаю ли я против полного осмотра. Он сказал, что было бы глупо отказываться от такой возможности. Я сказал, что мне весьма полегчает от этого. Меня отвели наверх и показали мою комнату. В доме было три этажа. На первом этаже были кухня, столовая, учебные классы и мастерские. На втором находились спальни и небольшие учебные классы. На верхнем этаже располагалась комната мистера Пирсона, кабинет и запасные комнаты. Моя была одной из таких. Эта комната, ставшая моим домом, оказалась средних размеров, с хорошим окном, выходившим на соседние крыши и трубы, и на стену, примыкавшую к улице. В первую ночь я этого не заметил, увидел только маленькую медную кроватку с призывно откинутым одеялом. Не успел я уснуть, как пришел доктор. Я содрогнулся при мысли, что он может заподозрить то, чем я занимался в последнее время. Но он ничего не сказал после осмотра и только спросил меня: — Как ты ел в последнее время? Какой была твоя диета? — Сосиски и джин, — признался я. — Глупый ребенок, — упрекнул он. Он счёл, что трезвая жизнь и здоровый сон приведут меня в чувство. Я слышал, как он бормотал мистеру Пирсону на лестничной площадке, чтобы тот убедился, что у меня нет доступа к джину. Я покраснел и поклялся никогда больше не пускать ни капли в рот. К счастью, он не запретил крепкий портер в бутылках. Когда доктор ушел, мистер Пирсон принес горячее какао и уложил меня спать. — Знай, — сказал он, — я не буду делать этого для тебя каждую ночь! Но тебе удобно? Ты заснёшь? — Моя кожа стягивается, — сказал я. — Как будто кто-то схватился за неё и тянет. — Кажется, результат осмотра хороший, — произнёс он. — Ничего неприятного. Всё, что нам требуется, это воспитывать тебя и не подпускать к бутылке. Я приподнялся на локте, потягивая какао. — Я так счастлив, — признался я. — Сегодня я внутри, а не снаружи. Я и наполовину не стою вашей доброты, мистер. — Я беспокоился о твоей жизни на улицах. Ты казался таким уязвимым. Я рад, что наконец-то заполучил тебя и могу быть уверен, что ты позаботишься о себе. — Я вам всё возмещу, — заверил я его. — Я взял на себя смелость выбросить твою помаду, — высокомерно заявил он. — О! Как вам угодно! Хотя не отрицаю — ощутил легкий укол сожаления. — Я хорошо выгляжу в макияже. — Тебе не нужен макияж, — сказал он мне. — Но мне нравится! — Хватит спорить — отрезал он. — Допивай своё какао, а ещё мне велено проследить за тем, чтобы ты выпил лекарства. — Лекарства! — взвизгнул я. — Таблетки и микстура. Ты же хочешь быть в хорошей форме, не так ли?! Я буркнул что-то в своё какао. Он помог мне устроиться, а когда мне стало удобно, он наклонился и целомудренно поцеловал меня в лоб. — Спокойной ночи, мой милый, — произнёс он. И оставил меня наедине с моими мыслями. В голове был полный бардак, и я долго не мог заснуть той ночью. Когда я снова встал на ноги, и ко мне вернулась прежняя сила, стало очевидно, что мистеру Пирсону требуется некоторая помощь. — О, я пробовал работать с помощниками, — ворчал он, — но никогда с ними не ладил. Молодые люди с глупыми идеями, но не желающие пачкать руки. Я обычно позволяю более сообразительным мальчикам помогать. Но это правда, что мне нужен секретарь. Мне приходится тратить так много времени на написание смиренных просительных писем. Ненавижу это. Во-первых, меня они возмущают, и из-за этого я неаккуратен. — О! Я аж просиял от восторга. — Я очень хорошо умею писать письма с просьбами! Я сделаю это для вас. — Ты хорошо пишешь? — спросил он. — У меня изысканный каллиграфический почерк, — похвастался я. — Покажи. Мы прошли в его кабинет внизу, что-то вроде закутка с письменным столом, который я вскоре очень хорошо узнал. Я уселся в его кресло и на листе бумаги написал: — Всё теперь едино, розы и влюбленные. И передал ему. На его лице появилось прекрасное выражение — удовольствия, удивления. — Откуда это? — спросил он. — Ты знаешь поэзию? — Мистер Суинберн (А́лджернон Чарлз Суи́нберн — английский поэт). — О да. Конечно. — Мне всю жизнь нравились стихи, — скромно сказал я. — Я очень хорошо знаю «Королевские идиллии» (одно из самых известных произведений Альфреда Теннисона, прославленного английского поэта викторианской эпохи. Книга представляет собой сборник баллад о приключениях короля Артура и рыцарей Круглого стола), и дошел до Китса, Байрона и Шелли (английские писатели и поэты), а также Рубайят Омара Хайяма (Так называемые «летучие» четверостишия-рубаи персидского поэта, ученого и философа Омара Хайяма). А ещё прочёл несколько романов. — И в самом деле! Что ж, у тебя прекрасный почерк, ты совершенно прав. И, по-видимому, ты можешь складывать? — О, да. Я разбираюсь в бухгалтерии. Когда-то меня намеревались устроить клерком. — Я и не подозревал, что ты такой талантливый. На самом деле он был искренне впечатлен. Мы склонились над его письменным столом и погрузились в серьезную дискуссию. Для управления домом требовалось ужасно много бумажной работы, и я стремился доказать свою ценность. Я писал разного рода письма, некоторые под его диктовку, а потом и самостоятельно, вел бухгалтерию, сводя доходы и расходы. Джозеф Пирсон в молодости служил в армии в Индии и был как-то связан с администрацией. По работе он объезжал все индийские деревни, делая записи, как в индийской Книге судного дня! Именно в Индии из-за бедности пробудилась его совесть. Повторяющиеся приступы лихорадки вынудили его оставить армию, и по возвращении в метрополию он посвятил себя борьбе с бедностью. Хотя он учился в Итоне и Оксфорде и происходил от богатых родителей, ныне он считал себя вне классов, и, как я думаю, и его родственники, не навещавшие его, считали так же. Мы полагались на гранты от совета джентльменов и на все дополнительные средства, которые могли получить от благотворительности и страстного красноречия мистера Пирсона в церквях, миссионерских залах и дамских кругах. Наш совет джентльменов был очень неоднозначным благом. Они появлялись неожиданно и всё вокруг подвергали критике. Они делали предложения и разглагольствовали. Они оговаривали, что молитвы должны совершаться дважды в день, а по воскресеньям мы должны были ходить в церковь и быть замеченными, что ходим в церковь. Отныне мистер Пирсон всегда находил другие полезные дела, когда я был рядом, чтобы наблюдать за процессией. Я ворчал, но был скорее горд тем, что пас своё стадо и давал подзатыльники отстававшим. Мистер Пирсон вел себя со мной как старший кузен. Он никогда не относился ко мне как к одному из своих подкидышей, а скорее, как к своему лейтенанту. И я был счастлив. Например, от окружения. Я находился в безопасности и тепле, у меня имелась собственная комната и кровать. Дождь мог стучать в окно по ночам, ветер мог грохотать голыми ветками ноябрьских деревьев, а я был внутри. И от этого я усилил свою заботу о бедных бездомных мальчиках, и когда Джозеф приводил мальчиков домой или они приходили сами, я помогал ему купать их и мыть им головы, и находил им ночные рубашки и место для сна. На самом деле, я почувствовал себя так комфортно, обустроившись на Гофф-стрит, что захотел иметь при себе своё имущество, и всё же я не решался попросить каких-либо разъяснений относительно моего положения на тот случай, если Джозеф станет строгим и практичным и скажет мне, что если я выздоровел, то мне лучше уйти и найти себе работу. Но, доверившись своему инстинкту, что он не хочет меня потерять, я заговорил с ним об этом. Мы были на кухне, мальчики укладывались спать, и мы сами собирались подняться наверх. — У моего друга есть некоторые мои вещи, он хранит их для меня… книги и украшения… и я подумал, нельзя ли мне забрать и принести их сюда, сложить в моей комнате… — Не понимаю, почему бы и нет. — Да, но есть ли смысл? Я остаюсь? Я нервно сглотнул. Мое будущее зависело от его ответа. — Я знал, что рано или поздно нам придется поговорить об этом. Ты хочешь уйти, не так ли? — Нет! Я хочу остаться! — Кажется, ты нашёл для себя место. Честно говоря, Джекки, я не могу себе представить, как бы я справлялся без тебя. Я скорее думаю, что ты сделал себя незаменимым, очень ненавязчиво, так что я почти не заметил, как это произошло. — Правда? — просиял я. — А что особенно? — О, — произнёс он беззаботно. — Письма, которые ты пишешь… этим прекрасным каллиграфическим почерком. — Я знал, что однажды он пригодится. А есть ли что-нибудь другое? — лукаво спросил я. — Твоя любезная готовность вести мальчиков в церковь. Я всегда ненавидел эту еженедельную обязанность. — Разве вы не религиозный человек, мистер Пирсон? — поддразнил я. — Меня глубоко возмущает необходимость выставлять напоказ свою святость ради удовлетворения наших благодетелей. Извини, я не хочу отвращать тебя от этого. — Всё в порядке. Я рад оказаться полезным. А есть ещё причины, почему вам нравится, что я здесь? — с надеждой спросил я. — Ты не успокоишься, пока я не скажу о твоем милом характере, не так ли? — произнёс он ласково. — Если ты хочешь остаться, я буду очень тебе благодарен. Комната, которая у тебя сейчас, принадлежит тебе до тех пор, пока ты этого хочешь. — Замечательно! — Иди и принеси свои вещи, — сказал он. — Я очень рад, что ты чувствуешь себя как дома. Я на самом деле, — добавил он почти эмоционально, — очень рад этому. Он всегда уклонялся от близости, а я никогда не добивался её. Я чувствовал, что мое положение тут зависит от того, что мы являемся деловыми партнерами, и что мне лучше строить отношения, основанные на нашей заботе о мальчиках и нашей совместной работе. Так что, хотя моя любовь к нему становилась сильнее с каждым днем, я ничего не говорил о ней, и каждый вечер мы расходились по своим комнатам на мансардном этаже, говоря: «Спокойной ночи, Джекки», «Спокойной ночи, мистер Пирсон», очень цивилизованно и пристойно. Не то чтобы я не утолял свою потребность в постели, я-то утолял… Но я заметил, что важность Элджи в моих мыслях угасла. Теперь я понимал, что у нас с Элджи было не так уж много общего, особенно той гармонии отношений, которую я разделял с Джозефом. Невозможно представить, чтобы Элджи захотелось присматривать за целым домом, полным уличных мальчишек. Теперь я мог ясно думать об Элджи. Я перестал носить его кольцо, но это было потому, что я обычно чистил картошку и по очереди мыл посуду, но нельзя же постоянно оставлять аметист возле раковины. Одежда, которую я носил сейчас, была из домашних гардеробов и коллекций: тщательно выстиранные обноски от семей, занимающихся благотворительностью. Я с нетерпением ожидал возможности снова надеть собственные вещи. Джозефа позабавило мое легкое презрение к одежде, предоставленной им. — Тебе не нравится? Она же подходит… что не так? — Я горжусь тем, что одеваюсь довольно ярко. — Никогда нельзя пренебрегать честной, качественной тканью! — Полагаю, вы получаете удовольствие, видя меня в простой и неяркой одежде! — бросил я обвиняюще. — Само собой, — ответствовал он, — это так. Именно в этом наряде — серых брюках, белой рубашке, опрятном и слегка старомодном тусклом синем жакете и в кепи, стащенным у парикмахера, — я отправился пешком в Сохо, к дому Кэролайн. Стоял хмурый холодный день, ветер трепал опавшие листья, заставляя дрожать. Я был рад снова увидеться с Кэролайн. Я рассказал ей о своих недавних обстоятельствах, и о том, где сейчас нахожусь, и она удивлялась, и смеялась, и вздыхала, и задавала наводящие вопросы о Джозефе, на которые я избегал отвечать, и, вероятно, совсем её не обманывая. — Ах, но ты счастлив, Джекки, и это всё, что имеет значение, — сказала она, обнимая меня. — Подумать только, где я впервые встретила тебя, а теперь ты школьный учитель! Было чудесно получить назад мою одежду — мой черный бархатный жакет, мой зеленый вельветовый костюм и все мои цветные шелковые шейные платки, вельветовые шапочки, парчовый жилет и прочее в том же духе. И какое наслаждение развешивать свои гравюры в моей маленькой комнатке! Мой святой Георгий занял почетное место, но два моих Моро вызвали у меня несколько приступов страданий, и я весь вечер то смеялся, то плакал, потому что на меня нахлынуло множество воспоминаний. Шумно вторглось настоящее, когда мальчишки отправились по кроватям, и я быстро собрался с силами на случай, если понадоблюсь. Я закончил обустраивать свою комнату, забивая гвозди для своих картин. Я с любящей тщательностью разложил свои книги. Как красиво выглядела ныне моя комната! И я чувствовал себя здесь как дома! Я почувствовал сильную усталость от всех этих перестановок и эмоций и сидел на полу, созерцая свой голубой фарфор и глиняную посуду Клары, когда мистер Пирсон постучал в мою дверь, принеся мне немного какао. Он вошел и сел на кровать, чтобы выпить свою кружку. — Здесь настоящая сокровищница! — удивился он. — Прекрасно, как в каирском музее! Я показал ему все свои экзотические украшения, и те, что похуже. — Ящичек от моего джентльмена, — признался я. — Надеюсь, вы не станете возражать. Только он был по-настоящему добр ко мне, когда я нуждался. Он спас меня от бронхита, гриппа, чахотки и смерти, — серьезно добавил я. — Тогда он заслуживает наивысшей похвалы, — согласился Джозеф. — И всё по доброте душевной, без сомнения. Я покраснел. — Вы же знаете, что я был шлюхой. — Да, конечно, знаю. Я возражаю против того, чтобы кому-нибудь приходилось быть шлюхами, и против того, что джентльмены прибегали к их услугам. — Надеюсь, вас не оскорбит разговор об этом? — начал я. — Хотя я стыжусь некоторых вещей, которыми занимался, я также считаю, что оказывал услуги. Не все было грязно, знаете ли. Иногда это было очень красиво. Я осторожно продолжил: — Я надеюсь, что ни один джентльмен, который ходил со мной, никогда не почувствует вину или стыд. Я уважал своих мужчин и всегда старался дать им всё возможное. — Ты помнишь какую-то конкретную встречу больше остальных? — спросил он. Воздух дрожал от невысказанных слов, но нервы подвели меня. Приятной близости его компании в комнате было достаточно и даже больше. Я не осмелился рисковать погружаться глубже, чем мы оказались, боясь высказывать то, что думал. — Да, помню, — сказал я. — впрочем, для меня они все были особенными. Подходящий момент миновал. Когда приблизилось Рождество, я начал учительствовать. Какой странной оказывается жизнь! Давным-давно мой наставник мистер Ирвинг, один из тех людей, которых я искренне уважал, сказал мне, что ему хотелось бы, чтобы я учил бедных мальчиков, я подхожу для этого по своему происхождению и социальным принципам. Я был бы идеалом — так сказал он. Но я не хотел сразу возвращаться в Ист-Энд, а мой дядя язвительно отзывался о низком статусе бедного учителя. И вот я тут, оправдываю надежды мистера Ирвинга и наслаждаюсь этим. Я действительно заботился об этих грязных мальчишках. Поскольку деньги всегда являлись проблемой, я пошёл и продал два кольца — кольцо Элджи с аметистом и золотое мистера Скотта с фигурной буквой «W» — и бросил деньги на стол Джозефа. Мгновение он смотрел на меня с выражением ужаса. — Не беспокойтесь, — как можно флегматичнее заметил я. — Я только что продал свою задницу половине палаты Лордов. Однако это была такая большая сумма денег, что мне пришлось объясниться, как она оказалась у меня. Мистер Пирсон был тронут. Он сказал, что понял, какой жертвой это было. Он схватил меня за руку и сжал её в теплом эмоциональном пожатии. — Но не делай подобного больше… пожалуйста! — взмолился он. — Я знаю, как ты ценишь свои сокровища! Пожалуйста, не закладывай свою красивую шкатулку и не продавай свой фарфор. Я знаю, что мы бедны, но ты не можешь брать на себя это бремя. Не скажу, что мне жаль, что ты продал свои кольца, я знаю, ты хотел, как лучше, и поверь мне, я благодарен. Но я не буду стоять в стороне и смотреть, как ты лишаешь себя своих воспоминаний. Он сказал, что понимает мою жертву, но изумительным фактом являлось то, что это было не так. Кольцо Элджи, которое я с большим трудом вернул себе у Хаммера в качестве моего сутенёра, в эмоциональном плане было легко продать. Но вот золотое кольцо мистера Скотта… да, я долго не мог заснуть из-за этого, но нам требовались деньги, поэтому подобное не имело значения. Я писал письма о помощи достойным людям, и мы оба выступали с речами в церковных залах и обществах. Сначала я нервничал из-за публичных выступлений, но обнаружил, что если тебе не всё равно, то ты теряешь всю свою неуверенность и стеснительность и просто говоришь. Самым тяжелым было общение с публикой до и после, когда приходилось быть любезным с дамами и джентльменами в пальто с меховыми воротниками, делающими одолжение и снисходящими до разговора, но нам требовались их деньги, поэтому следовало быть почтительным. Трудные времена очень сблизили нас с мистером Пирсоном. Зимой дела обстояли ещё хуже, так как было очень холодно, приходилось считаться со стоимостью угля и ботинок для мальчиков, а также с их болезнями и недомоганиями, и нам приходилось сидеть у кроватей, выполняя всю обычную работу. Мне было больно видеть, как Джозеф так усердно работает и устает, и мне очень хотелось утешить его физически. Пока мы работали вместе, я понял, как сильно я его люблю. Люблю за всё — за большие дела, в которых он был преданным и самоотверженным, нежным и заботливым, спокойным и сильным; за мелочи, к чему бы он не приложил руку, даже к мытью посуды. Я был счастлив просто быть с ним, и даже если бы он никогда не полюбил меня в ответ, я все равно остался бы с ним. Я заботился о нём, как мог, и, конечно, нельзя было недооценивать Элизабет, которая была прекрасна; и все мы храбро сражались, и делали всё, что в наших силах. И вот однажды в январе, когда я писал очередное письмо с просьбой о помощи, раздался звонок в дверь, и Элизабет пришла, чтобы сказать, что ко мне посетитель. Мальчики находились в мастерской, Джозеф занимался организацией, а пара ремесленников стучала молотками и объясняла. Я встал из-за письменного стола в состоянии шока и дрожи, потому что моим посетителем был Алджернон. Его провели в столовую, где мы принимали наших посетителей. Я закрыл за собой дверь, и мы встретились лицом к лицу. Он нервничал так же, как и я. — Джекки… я не был уверен, захочешь ли ты увидеться со мной, — начал он. Он был прекрасен, как никогда. Он был тепло одет, чтобы не замёрзнуть — в темно-сером пальто и шелковом цилиндре, который он положил на стол вместе с элегантной тростью. Я заметил жемчужно-серый галстук на его шее и жесткий белый воротничок рубашки. Он был в перчатках, а его черные туфли сверкали чистотой. Он определенно приехал сюда на кэбе. Его мягкие светлые волосы легкими волнами ниспадали на воротник. Элегантный наряд выгодно подчеркивал его подтянутую фигуру. Я ощутил необычную вибрацию в области сердца. Я подошел к нему. Сейчас мы были очень близки. Близки?! Ирония судьбы — мы ведь поцеловали каждый дюйм кожи друг у друга. — Рад тебя видеть, — с неловкостью произнёс я. — Я был за границей, — сказал он. Обеспокоенный нашим общим дискомфортом, я протянул обе руки, и он с благодарностью принял их, и некоторое время мы стояли таким образом. — Как ты узнал, где меня найти? — спросил я. — Та черноволосая девушка, которая позирует в художественной школе… Я вспомнил, что она знает тебя. Я спросил у неё. Я слабо улыбнулся при мысли, что Элджи разговаривал с Кэролайн. Я пребывал в ужасном волнении, увидев его снова. Он высвободился из моих объятий и отвернул голову. — О, Джекки… ты не сможешь поверить, что я пережил в тот день, когда я ходил взад и вперед, понимая, что у меня не хватает смелости довести до конца наше предприятие. Как всегда в кризис, у меня сдали нервы. Я написал это письмо в состоянии неимоверного отчаяния и отвращение к себе. Я просто не посмел рисковать… Я хотел поговорить с тобой об этом, хотел объясниться. На следующий день я пошел к Франклину, но тебя там не было. Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Но мне было так стыдно, и я колебался. Я думал, что ты, должно быть, возненавидел меня. Но мне очень требовалось увидеть тебя. Эти последние несколько месяцев оказались для меня ужасными. Я сильно скучал по тебе. Я должен был увидеть тебя снова, должен был знать, что с тобой всё в порядке. — Я рад. Это очень любезно с твоей стороны. — Любезно! — он вздрогнул. — Я не был любезен, не так ли? Ты меня ненавидишь? — Нет. У меня никогда не было ненависти… к тебе. — Куда ты ушел? — нерешительно спросил он. — Кое-какие старые друзья дали мне кровать, — пожал я плечами. — И ты презирал меня за мою трусость. — Нет, не совсем. Я просто скучал по тебе. Мой голос дрогнул, а бедное сердечко всё ещё ускорялось при виде его прекрасного лица. — О, Джекки! Я тоже скучал по тебе! Ужасно! Ты не представляешь, как сильно. — Представляю, — я слабо улыбнулся. — Я испытывал физическую боль от того, что скучал по тебе. — И ты? Я тоже. О, Джекки, у нас была очень красивая любовь. — Я знаю. Мы приблизились друг к другу, а затем оба наклонились, пока не оказались прижаты друг к другу, щека к щеке. Мы так и остались. Я чувствовал, как он гладит меня по волосам, и ощущал запах холодного сырого внешнего мира от его пальто, материи, тронутой дождем. Я осторожно обнял его за талию. Его одежда была жесткой и мне не подходила. Мы мягко отодвинулись друг от друга, но наши руки держали друг дружку, наши пальцы переплелись, словно не желая признавать разлуку. — И ты счастлив здесь? — спросил он. — Это то, чего ты хочешь? — Да, — кивнул я. — Мистер Пирсон очень хороший человек, а я его помощник. Я веду всю переписку и даже преподаю! Мы вежливо посмеялись над этим явлением. — Полагаю, ты хорошо здесь работаешь, — произнёс Элджи, оглядываясь. — Это ужасно достойное дело. — Ну, это тяжелая работа! Но да, достойная. Я замечательно чувствую себя, участвуя в этом деле. Элджи осторожно спросил: — Тебе что-нибудь нужно? — Да, — сказал я прямо. — Нам нужны деньги. — О, Джекки… позволь мне помочь. «Что ж, хорошо! Я не буду гордым!». Я откровенно сообщил ему, как многого нам не хватает, и Элджи заявил, что на следующий день увидится со своими банкирами и выделит субсидию на дом наших мальчиков. Не в силах сдержаться, я обнял его. — О, Элджи! Ты не представляешь, что это значит для нас! — Я завидую, — сказал Элджи, — твоей целеустремлённости. Вскоре после этого он ушел, а я, прислонившись к каминной полке, немного поплакал. Не в последний раз. Я буду всегда немного плакать над Элджи, над стихами, которые напоминают мне о нём, над чашами и павлиньими перьями, фонтанами и ромашками. Успокоившись, я пошел искать Джозефа. Элизабет сказала, что он в своей комнате. Я поднялся по лестнице и постучал в его дверь. Джозеф сидел за своим столом, но, кажется, не читал. Он не обернулся, а сказал отрывистым тоном: — Итак, за тобой вернулся твой изысканный бойфренд, и ты хочешь уйти. Ты пришел сказать, что мир — чудесное место, и как прекрасно быть влюбленным. Я громко рассмеялся. — Я видел, как он уходит, — сказал Джозеф. — Он красивый, в этом нет никаких сомнений. Вы будете очень красивой парой. Я убедился, что дверь закрыта. Я обнял его за плечи и потерся носом о выставленное напоказ ухо. — Неужели ты думал, что я оставлю тебя, милый? — сказал я смело. — Не-а! Я остаюсь с тобой. Он взял меня за руку, оставаясь очень чопорным и напряженным. — Ты уверен? Разве он не приходил забрать тебя от всего этого? — Ну, я думаю, он так бы и поступил, если бы я захотел уйти, — ответил я. — Но главным образом он хотел убедиться, что со мной всё в порядке. Я сказал ему, что очень счастлив, и это правда — я счастлив. — Джекки, — сказал мистер Пирсон, глядя мне в лицо. — Это неравноценный обмен, ты понимаешь это, не так ли? Я не могу дать тебе то, что у вас было с Алджерноном. Как бы сильно я ни любил тебя, между нами никогда не может быть подобных отношений. — Значит, ты меня любишь? Ты любишь меня? Я задохнулся, ухватившись за его слова и улыбнулся ему в лицо, как счастливый идиот. — Да, я люблю тебя, — произнёс он почти несчастно. — Но мы никогда не сможем сделать больше, чем просто произнести эти слова. О чём-то ином не может быть и речи. — Почему? — требовательно спросил я. — Будь благоразумен! Я глава приюта для мальчиков, а ты мой помощник! Это был бы скандал десятилетия. — Послушай, дорогой, — промурлыкал я. — Прежде чем эти вещи станут скандалом, их нужно раскрыть. И как нас вычислить? У нас есть комнаты на верхнем этаже. Здесь больше никто не спит. Я могу войти в твою комнату и снова выйти, как если бы я был легким сквозняком под твоей дверью! — Это немыслимо! — Думаю, что так. — Нет! Я бесстыдно уселся к нему на колени. Ему это понравилось, но он был сдержан и чувствовал себя неловко. — Любой из мальчиков может войти… — Мы его услышим. Он постучит. Я обнял его и поцеловал, погладил смуглую шею. Его волосы были шелковистыми. Я очень нежно поцеловал его. Он позволил это мне. Я продолжал, пока он не ответил. Когда у нас случился долгий сладкий поцелуй, и я был уверен, что он мой, я прошептал: — Я люблю тебя. Я люблю тебя с тех пор, как ты пришел ко мне при свечах и занимался со мной любовью на черном бархате. Ты был лучшим любовником, который у меня когда-либо был. В шоке от моего откровения его тело напряглось так, что я чуть не свалился с его коленей. Я вскочил и принялся расхаживать по комнате. А вдруг я ошибаюсь, в панике подумал я, а вдруг он будет это отрицать? — Как ты узнал? — выдохнул он. — Как давно ты это знаешь? Я выдохнул с облегчением. Я подошел и встал рядом с ним, положив руку на плечо. Наверное, я впервые увидел, как он теряет самообладание. Я и сам был не совсем спокоен. — С первой ночи, как я спал здесь, — ответил я. — Боже мой! Так долго! — Сначала я не был уверен. Это случилось очень постепенно. В тот вечер, когда ты привел меня сюда, прикосновение твоих рук, когда ты омывал мою спину и так нежно со мной разговаривал… Должно быть, это пробудило воспоминания. А потом ты поцеловал меня на ночь. Ты назвал меня своим дорогим. Ты сделал то же самое прошлой ночью. Думаю, именно тогда я начал осознавать. Но, конечно, я не был совсем уверен… Я подумал, что это просто мое желание — чтобы это было так, что я просто немного схожу с ума. Но потом, живя с тобой, день за днём, слыша твой голос… Пару раз я был близок к тому, чтобы прямо спросить тебя, но не смел. Я знал, что ты хочешь сохранить это в тайне. Я думал, тебе будет стыдно… Но тебе не нужно стыдиться. Всё будет хорошо, обещаю. — Мне нужно подумать… — сказал он. Я сжал его плечо и поцеловал в волосы. — Кстати, — добавил я у двери. — Элджи собирается предоставить нам бессрочный грант. Надеюсь, ты не гордый человек. Элджи очень богат и едва ли это заметит. С нашими денежными заботами покончено. Я тихо приоткрыл дверь и ускользнул. Как мы пережили ужин, вечернее купание и молитву, я не знаю. Мы болтали о деньгах Элджи за мытьём посуды. Джозеф сказал, что ему нужно поговорить об этом с Элджи, такая сумма — дело не из легких. Но я знал, что тот согласится на всё. Я лежал в постели и смотрел на луну в окно. На простынях было холодно, но мне было тепло от возбуждения. Глубокой ночью я прошагал к комнате Джозефа и вошел внутрь. Я встал на колени у его кровати и прошептал: — Мистер Пирсон, я одинокий мальчик, боящийся темноты. Можно, я заберусь к вам в постель? — Ради Христа, возвращайся в свою комнату! — потрясенно прошептал он. — Что, по-твоему, ты делаешь? — Я навещаю своего любовника. — Несчастный мальчик, уходи. — И ты мой любовник, — ухмыльнулся я. — Ты занимался со мной любовью на черном бархате. Я помню каждую деталь. Ты был прекрасен. — Это было презренно с моей стороны. — Нет! — Было, — простонал он. — Всю свою жизнь я боролся со своими естественными побуждениями. Я их подавлял. Я всегда побеждал их. За исключением того единственного раза. Это было просто невыносимо. И я подумал: всего один раз. Только однажды я уступлю. Я сделаю это. Идеальный мальчик, он должен быть идеальным… и он был таким. Слишком идеальным. Я хотел, чтобы это воспоминание сохранилось на всю мою жизнь. Так оно и случилось. Но не так, как я себе представлял. Я не хотел никакого участия, просто мгновение сладкой страсти, мальчика, которого я никогда больше не увижу, мечту, к которой можно взывать. Вместо этого мы установили какой-то контакт, дотянувшись друг до друга. Нежность. Ты умолял меня не уходить. И тогда я понял, как неправильно было с моей стороны играть с эмоциями. Я понял, что оставил тебя в печали, обделённым. И то место показалось чудовищным местом, меня мучило то, что ты находился там, принимая других отчаявшихся людей. Вина, которую я чувствовал за этот промах… — Я никогда тебя не забывал. — Ты должен забыть об этом! Всё, на что мы можем надеяться, — это отдаленные отношения, не более. — Позвольте мне лечь в постель, мне холодно. — Пожалуйста, уходи. Я давно решил, что смогу это вынести, что будет достаточно, если ты будешь рядом со мной под одной крышей, работая со мной, деля со мной всё, кроме… того. — Я думал, что и для меня этого будет достаточно, Джозеф, но это не так. Я хочу большего. — Возвращайся в свою комнату, Джекки. Я приказываю. — Скажи мне, когда ты впервые понял, что любишь меня, — спокойно сказал я, уткнувшись подбородком в его простыню. — Полагаю, это случилось, когда мы встретились той ночью, когда ты привел мальчиков домой. — Мне ужасно жаль. Я вел себя как дешевка. — Мне стыдно признаться, что я был рад предлогу, который предоставили мальчики, чтобы оставить тебя со мной. Все время, пока мы шли, я пытался придумать, что мог бы сделать для тебя на законных основаниях. Я хотел пригласить тебя войти, но это было слишком сложно. Ты показался таким циничным и отчаянно несчастным. Я возненавидел то, как ты обесцениваешь себя. Ты выглядел больным. Я чувствовал себя таким виноватым, как будто был частично ответственным за это. И все время я мучился с… самым постыдным и недостойным желанием твоего тела. — Ох, — восторженно выдохнул я. — Если бы я только знал! Тебе следовало сказать… — Ради всего святого, Джекки! — произнёс он с сарказмом. — Имей хоть немного здравого смысла! Что я должен был сделать — посадить мальчиков на пару мусорных баков, а тебя отвести за фонарный столб? Я хихикнул. — Да, — согласился он. — И твое обвинение в дверях не помогло. Ты был очень неудобным собеседником. А когда ты убежал, я так встревожился и расстроился, что позже вернулся к мистеру Сэдлеру, чтобы расспросить о тебе. Это было нелегко. — Нет, я могу себе представить! — произнёс я, впечатленный. — Мистер Сэдлер сказал мне, что с тобой всё в порядке. Он сказал, что тебя увез в деревню один джентльмен. — Это правда, так и было. Как чудно, что ты выспрашивал обо мне! — Я никогда не забывал о тебе. Я узнал, что тебя зовут Джек Пирс, и думал о тебе так регулярно, что казалось совершенно естественным звать тебя по имени, как если бы я знал тебя. Когда ты стал приводить ко мне мальчиков, мне захотелось, чтобы ты оказался младше, чтобы я мог привести тебя сам, выкупать тебя, и уложить в постель. Мне хотелось подшучивать над тобой и утешать тебя. В тебе же была жесткость, препятствовавшая близости. Ты казался покрытым колючками. — Да, знаю. А ты казался ужасно святым. — Святой! О, Боже! Я — сгусток вины и слабости. — Ты выглядишь таким спокойным и сильным. — Это вечная битва. — Ага, это заметно, теперь я знаю тебя лучше. Неправильно бороться с собой и подавлять свои естественные побуждения. Это делает тебя несчастным. И губит, в конце концов. Вам нужно расслабиться, мистер. Знаешь, что тебе нужно? Я. — Джекки, ты такой юный, я вдвое старше тебя. — Я вырасту! — заверил я его. — Сколько тебе лет? — Тридцать четыре. — Это молодость! Ты в расцвете сил! И я знаю, что ты умеешь любить! — Пожалуйста, не упоминай об этом! — Я буду! Буду! Я помню о тебе всё, а ты помнишь меня и всё остальное. Ты даже сейчас рисуешься. — Я признаю это. Джекки, ты знаешь, кто такие суккубы? — Нет. — Они приходят по ночам к бедным измученным послушникам, когда те лежат на своих кроватях, терзаемые похотью. И принимают форму прекрасных обнаженных женщин — или, полагаю, прекрасных обнаженных мальчиков, в зависимости от того, чьё воображение их вызывает! — Они когда-нибудь приходят в ночных рубашках? — Приходят! Сегодня они в них! — Пожалуйста, впусти меня в постель, Джозеф. Мои пальцы на ногах как ледышки. Моя красивая попка замерзает. — И ты хочешь забраться в мою постель вот так! — Я хочу, чтобы ты согрел и любил меня. — Предположим, что один из мальчиков заболел и придёт сюда спросить меня. — Тогда ты пойдешь к нему. — Но если он увидит… — Я запер дверь. — О, я не думаю… — Джозеф, тебя беспокоят только мальчики, не так ли? А не божественный гнев или адский огонь, или что-то в этом роде? — Как ни странно, Джекки, я полагаю, что Бог понимает. Я считаю, что человеческая слабость и человеческая любовь являются его самой глубокой заботой. — Тогда ничто в действительности не стоит между двумя нашими «я» и великим счастьем, милый. — Джекки, не так всё просто, и ты это понимаешь. Нам придется быть очень осторожными, в постоянном напряжении, всегда настороже. Никаких ошибок — обнажающего взгляда, неосторожного прикосновения, всего, что могло бы нас выдать… — Я похож на дурака? Я знаю, что будет тяжело. Но всё, что нам нужно — быть благоразумными у всех на виду. Это стоит риска, милый. Ты знаешь, что это так. — Я почти осмеливаюсь поверить тебе. — Джозеф, я не могу дождаться, когда ты оставишь свои сомнения. Я молод и нетерпелив, и до смерти замерз. Я люблю тебя и хочу жить с тобой, и быть твоим помощником. Иногда по ночам мне захочется забраться в твою постель и улечься в твоих крепких теплых объятиях. Разреши мне приткнуться тебе под бок, иначе я сделаю это в любом случае. Но я бы предпочел, чтобы меня пригласили. — Тогда ложись в постель, Джекки, — сказал Джозеф, отворачивая одеяло. С восторженным вздохом и ледяным телом я забрался в кровать мистера Пирсона, и он обнял меня. Вздрагивая, он растирал мои руки и ноги. По мере того, как наше общее тепло просачивалось наружу, я прижался к нему и занялся с ним любовью. Мы лежали рядом в тепле, шепча друг другу нежные слова. Будущее со всеми его радостями и печалями мало занимало нас в ту ночь, только настоящее, в котором всё, на что мы когда-либо смели надеяться, наконец-то стало приятной реальностью. Конец!