Туманы Лондона

      Мне потребовалось три попытки, прежде чем я ухватился за одну. Теряешь хватку, мистер Пирс? Я мрачно подумал: «Может, я не выгляжу многообещающе в своем костюме?» Тем не менее, я сделал всё возможное и отправился к Розе со своим уловом. — Здравствуй, мой дорогой, — объявила она, как будто я никуда и не уезжал. — Да, я смогу найти тебе комнату, пошли, у меня как раз есть на примете одно местечко. Не могу сказать, что я вообще запомнил его лицо. Он был пустым местом, только и всего, средством оплаты комнаты. Я даже не утруждал себя своими навороченными навыками. Это было действительно небрежное исполнение — то, что он получил от меня. Когда он тяжело задышал мне в ухо, я уткнулся лицом в подушку. Боль в животе распространилась по всему телу, и мои глаза наполнились слезами, я не мог сдержаться, они выступили наружу. Я закусил губу до боли, но слезы все равно текли. — О Господи, — обеспокоенно произнёс мой джентльмен. — Я ведь не делаю тебе больно, правда? — Нет, это совсем не вы, от вас ни капельки не больно. — А что тогда? — Ничего, — плакал я. — Просто… я думал, что буду сегодня вечером в другом месте. — Что мне делать? Хочешь, чтобы я остановился? Был ли он святым или кем-то в этом роде? — Конечно нет, — яростно сказал я. Вот бедняга. Плачущая проститутка, какая в этом радость? Не так уж много удовольствия от ночи, не правда ли? — Надеюсь, тебе станет лучше, — заботливо пробормотал он. — Спасибо вам, мистер. Я был очень рад, когда он ушел. С деньгами в кармане я снял себе убогую комнатушку в захудалом доме на глухой улочке, купил бутылку джина и начал пить, чтобы уснуть. Я пробыл там с неделю, почти не выходя, и даже не удосуживаясь одеться. Я, в основном, лежал в постели, пьяный и очень вонючий. Я скатился в запустение почти с энтузиазмом. К концу недели я меланхолично выковыривал вшей из волос в промежности. Воспоминания о той неделе поистине туманны. Пару раз покупал сэндвич с уличного прилавка и заползал обратно внутрь. Честно говоря, я не знал, где провёл большую часть того времени. И только, когда у меня закончились деньги на джин, это положило конец унылому этапу моей жизни. Без гроша в кармане я сидел на краю кровати, пустым взглядом глядя перед собой. Дождь за окном издавал звук, похожий на шлепки мокрой рыбой. Мне не хотелось думать, я даже не мог сформулировать слова, которые причиняли мне боль. Мне требовался ещё один ступор, вызываемый джином. Требовалось выйти наружу. Той ночью я оделся и ушел в темноту, почти не замечая дождя. Я бродил по мокрым улицам, подняв воротник, безобразный со своей небритой бородкой. Я получил пять шиллингов от джентльмена, которого сделал руками за стеной. Теперь я снова мог уйти в небытие. После двух следующих бутылок джина мне стало так плохо, что пришлось прекратить этот ужасный запой и попытаться взять себя в руки. У меня тряслись руки, болела голова, кружась, когда я вставал, и я почти не видел. Я попытался посмотреть в зеркало, но не смог сфокусироваться — у меня болело между глаз. Мне приходилось опираться на стену, когда, пошатываясь, я добирался до туалета, и не получалось целить прямо, добравшись туда! Черт возьми, я пребывал в полном бардаке! Пришлось лечь в постель и подождать, когда станет лучше. Отчасти мне не хотелось чувствовать себя лучше, я понимал, что мне придется столкнуться с чем-то неприятным, когда я снова стану человеком. Однажды утром я проснулся слабым, но с ясной головой. Последствия джина ослабли, и теперь у меня просто болело сердце. Я лежал, мне было больно. Всё тело стало одной сплошной болью. Элджи бросил меня. Элджи бросил меня, но мне требовалось поесть. Я оделся и кое-как расчесал свои ужасные волосы. Они свисали, как пакля и зудели. Зеркало продемонстрировало ужасно бледное лицо с запавшими глазами, налитыми кровью, с рыжей щетиной, неровной и клочковатой, напоминающей выжженный вереск. Я был потрясён его уродством. Я выскользнул наружу, быстро смешавшись с уличной толпой, и прошел долгий и унылый путь до общественных бань. Ноги едва меня держали, я чувствовал слабость и тошноту, но мне полегчало, когда я стал чистым. Я выкупался, побрился и вымыл волосы, спрятавшись от всего мира в горячем паре. Я вышел и дешево поел, но лишь это было для меня возможно. Каждый кусочек пищи ощущался большим твердым комом, безвкусным, как тесто. В конце концов я снова оказался у мадам Розы. Я надеялся, что она сможет приготовить мне что-нибудь обычное. Одна ночь в неделю будет за мной, пока я не приведу себя в порядок. Она сказала, что посмотрит, что она сможет сделать. По какой-то причуде, уходя от Розы, я случайно наткнулся на Сэма и Нолла, гулявших по Холборну. Я не видел их с тех пор, как перестал ходить к Альфи, и они захотели остановиться, чтобы поболтать и спросить, как дела. Я пробормотал что-то в ответ, наполовину бессвязное, но оказался полностью выбит из колеи этой встречей и не мог дождаться, когда смогу уйти. Мне очень требовалось уединение, чтобы разобраться с собой в одиночестве, я не был готов к подобным случайным встречам. Я повернулся спиной к знакомым притонам и поспешил вниз по ужасному переулку в грязном лабиринте вокруг Сент-Джайлса — месте, где можно было спрятаться. У этих улиц и переулков всё ещё имелась дурная репутация. Они уже не были тем мерзким притоном, как раньше, но оставались настолько мерзкими, насколько это было возможно, за исключением некоторых мест в Ист-Энде и доках. Я ссутулился и побрёл в неизвестность, отыскал трактир и снова принялся за джин. Спал в ту ночь в дешёвой ночлежке — кровать стоила мне четыре пенса. Это был всего лишь жесткий соломенный матрац с одеялом, и я не снял туфли, чтобы их не свистнули. Сумку, которую носил с собой, я использовал как подушку, но, одуревший от джина, я погас, как свет, а утром она исчезла. Я был изумлен и почти преисполнен восхищения перед мастерством вора, вытащившего её из-под меня. Я перекатился на спину и лежал, задумчиво глядя на низкую балку, которая, казалось, поддерживала крышу, и на паутину, свисающую, как москитная сетка, вокруг каждого отдельного тюфяка с соломой. Мне подумалось, что теперь я удивительно близок к десятилетнему Джеку Пирсу. Вот лежу я в одиночестве, имея только одежду, со спиной, окоченевшей от жесткой постели и зудящей от вшей. Интересно, было ли хуже, когда Чарли бросил меня? Я попытался сравнить обе боли. Мое тело так же болело тогда, но сейчас было намного хуже. Элджи был моим любовником. Он показал мне, какой может быть жизнь, а потом украл её. Меня мучило то, что я прекрасно понимал — мы могли бы прожить жизнь вместе, если бы он осмелился. Быть Урнингом опасно только тогда, когда приходится «просить огня». Два джентльмена могут обладать тайной, если они доверяют друг другу. Два джентльмена могут даже жить вместе. Публика не принимает на себя грех, она злится только тогда, когда грешники выставляют его напоказ. Элджи и я могли бы вести себя осторожно, если бы ему достаточно сильно хотелось меня. Но ему не хотелось. Он хотел меня, но также он хотел безопасности и хорошего отношения своей семьи, которой угождал всю жизнь. У нас могло бы быть совместное будущее, только если бы он стал другим. Но он был слаб. Он был как Джорджи. Забавно, я же так часто думал, что он похож на моего кузена — белокурый, очаровательный, избалованный, потакающий своим желаниям, защищенный, восхитительный, красивый — и, как и Джорджи, он был слаб, и в каждом случае я был подавлен тем, что любил их. Как же насмешлива любовь! Все это время я понимал, что мне нужен сильный мужчина, готовый позаботиться обо мне, как Чарли, и тут же отправлялся в погоню за ленивыми нимфами. Может быть, это моя слабость, причуда, которая ведёт к моей собственной гибели. Боль в теле стала невыносимой. Я поджал колени к груди от боли, спрятал лицо и заплакал. Никто не обратил на это никакого внимания, это было место, где можно лежать и гнить, пока платишь свои четыре пенса, и там, в этой ужасной ночлежке, окруженный кашлем, я предавался страданию. Ни одна здравая мысль не напрашивалась сама собой. Ни один голос не сказал: «Иди к Кэролайн и умойся». В такие моменты эти голоса очень тихи. Я плакал часами подряд. Однажды мне под локоть поставили кружку с кофе, но кто это сделал, я понятия не имею. Я выпил — было горячо и горько. Помимо вшей, я простудился, все вокруг меня кашляли. И у меня снова кончились деньги. Пришлось покинуть ночлежку. На улицах было ужасно холодно. Это поразило мои затуманенные чувства и добавило дрожи к общему недомоганию, пока я шарил, засунув руки в карманы, в поисках джентльмена. В ту ночь я сделал то, чего никогда раньше не делал: я попрошайничал. Я встретил джентльмена, который колебался. Я думал, что он хочет меня, но он колебался. Там, на улице, он стоял и хмурился, взвешивая. — Пожалуйста, мистер, — хныкал я, — мне сейчас не везет. Это оказалось неверным подходом. — А, думаю, что нет, — сказал он и поспешил от меня. Я поплёлся дальше, взад-вперед между фонарными столбами, изредка выкрикивая не слишком обнадеживающее: — Огня, мистер? — в ожидании отказа. Это походило на времена, когда я был совсем мальчишкой, продававшим спички, протягивал свой товар к штанинам и подолам пальто, надеясь, что рука в перчатке опустится с пенни. Машинально предлагая огня, я получал вежливые отказы и демонстративное игнорирование, поэтому, когда моё предложение приняли, у меня от удивления затряслись руки. Я повел его по мерзкому переулку. Он спросил, сколько я беру. — Пять шиллингов, — сказал я, стыдясь своей наглости. Мы зашли за стену в немощеный дворик, изрытый лужами, рядом хлестало из сломанной водосточной трубы, а по навесу низкой крыши, под которым мы укрылись, барабанил мелкий дождь. Я спешно обслужил его, и мы расстались. Джентльмен удалился, что касается меня, то мне требовалась сладкая притупляющая дымка джина и постель, где можно пить. Пять шиллингов — теперь я был богат на какое-то время, — и я вернулся в расползающийся Сент-Джайлс. Прежде чем я добрался до трактира, три парня схватили меня и затолкали в дверной проем, и следующее, что я понял: меня ограбили. Меня швырнули лицом к стене, карманы были вывернуты наизнанку, мои пять шиллингов быстро присвоены, а затем мою левую руку подняли и ударили по осыпающейся кирпичной кладке. Я сопротивлялся. — Не шуми, нам нужно твоё кольцо. Бесполезно было бы говорить, что любой, кто слоняется по Сент-Джайлсу с аметистом на пальце, должен быть готов с ним расстаться, для этого оказалось слишком поздно. Мое запястье вывернули, палец наполовину вывихнули, они царапали и дергали кольцо Элджи. Я брыкался и визжал, рука была сжата в кулак, рот истекал кровью от удара о кирпич. Они прижали мою руку к стене за запястье и просто крутили, пока я не разжал её, после чего сдернули кольцо с обмякшего пальца. — Не надо, оставьте мне кольцо, — хрипло выл я, но оно оказалось у них. Затем один из напавших заглянул мне в лицо и ткнул мозолистым пальцем почти что в нос. — Я знаю тебя! — произнёс он с выражением удивления и угрозы. Они побежали по улице, перепрыгивая через сгорбленные сутулые фигуры оборванцев, сидящих на брусчатке. Я был потрясен и несчастен, опустился на попу и положил голову на колени. Некоторое время спустя чья-то рука тряхнула меня за плечо. — Эй, — произнёс голос, — не хочешь ли где-нибудь переночевать? Я непонимающе поднял глаза и увидел оборванного бледного юношу примерно моего возраста. Насколько я мог судить, это был тот парень, который помогал снять с меня кольцо и решил, что знает меня. — Пошли, — весело пригласил он, кивая, я встал и последовал за ним. Мы прошли по улице и свернули в темный переулок, по стенам которого струилась вода, плескавшаяся у самых ног. Мы пересекли двор, где лежали нищие, растянувшиеся на булыжниках, а собаки обнюхивали их тряпье. Мы прошлись по переулку размером не больше коридора, и спустились по темным ступеням в подвал. Это была одна из тех старых кухонь, и первое, что я заметил, была плита с огнём и жарящимися сосисками. Это было большое помещение, с соломой на полу, темными щелями и углами, фигурами и тенями, а также множеством людей, сидящих и стоящих вокруг. Примерно через мгновение я увидел, что парень у костра — это Хаммер, мой покровитель в исправительном учреждении. Тот, кто привел меня сюда — мальчик, которого я видел в исправительном учреждении, но чьего имени не помнил, затем занял своё место. И я должен быть благодарным исправительному учреждению за то, что мне есть где переночевать в эту ночь. Но это было очень неоднозначным благом. — Так это ты! — произнёс Хаммер. — Разве ты ничему не научился? Спать в ночлежке с гребаным кольцом, черт меня возьми! — Оно у тебя? — спросил я обиженно. — А что, если у меня? — Так есть? — Есть. Ларкинс! — крикнул он. — Помнишь Ларкинса, Джекки? Того, кто хотел тебя избить? Он мой партнер, ага. Покажи ему кольцо, Ларкинс. Ларкинс подошел, вызывающе вертя кольцом. — Что, оно? Я уставился на него с несчастным видом. — Отдай, а? Оно дорого для меня. Это наивное замечание вызвало взрыв веселого хохота. — Ценное? Ага, могу это подтвердить. Оно купит нам карету и лошадей! — Ты не сможешь его продать, — заявил я, внезапно воодушевившись. — Оно известное. Это часть коллекции. Ни один скупщик краденного не возьмёт, оно приведёт прямиком к вам. — А что я говорил, — заявил один из парней Хаммера. — Я же говорил, что оно слишком ценное. Не нашего класса. — Чего оно тебе стоило, Джекки? — спросил Хаммер. — Я хочу вернуть его, — признался я. — Ладно, вот что я тебе скажу: ты можешь выкупить его обратно. — Как я смогу? Ты забрал все мои деньги. — Да, пять бобов. Очень порядочно с твоей стороны. Как ты его получил? — Я получил его от джентльмена, — пробормотал я. — Ах! — злорадно откликнулся он. — Шлюхачеством, что ли? Я нахмурился в выразительном молчании. — Хо! Значит, ты взялся за дело серьезно, после того, как дал дёру? — заинтересованно спросил Хаммер. — Мерзкий маленький коротышка, — предсказуемо сказал Ларкинс и сунул кольцо в карман. Хаммер спокойно усмехнулся. Он спросил: — Сколько ты сможешь набрать? За сколько времени? — Зависит от многого. — Держу пари, ты действительно хорош, — произнёс он задумчиво. — Раньше было так. Я немного отошёл от дел. У меня были свои проблемы. — Разве не все мы такие, — согласился Хаммер. — Ну, послушай, милый, давай повернем нашу встречу на пользу, а? Ты хочешь это кольцо? Я продам его тебе. Флэк прав, мы не сможем легко его продать. Не за хороший куш, тут другое. Ты сможешь вернуть свое кольцо — ты можешь его заработать. Что мы скажем, Ларкинс? Пять фунтов? — Шесть, — садистски заявил Ларкинс. — Где я возьму шесть фунтов? Я побледнел. — Заработай, — пожал он плечами. — Подставляй свою жопу. — Это займет у меня целую вечность, — простонал я. — Мы можем подождать. Можешь остаться здесь, тебя накормят, у нас с этим в порядке. — О да, — усмехнулся я. — Ты всегда говорил так много. Я думал, помня твои чертовы планы, у тебя уже особняк. А ты в это время живешь в подвале Сент-Джайлса. — Мне не повезло, вот что. Меня поймали, дважды. Но у меня всё хорошо. Я справляюсь. Я смиренно огляделся. Я был голоден. Либо Хаммер, либо улицы. Меня мучил запах сосисок, глаза невольно устремлялись к его источнику. Именно из-за этого запаха я и заключил сделку. Хаммер всё это заметил и хлопнул меня по спине. — Эй, Джоуи, — позвал он. — Дай нашему новому мальчику сосиску. Я схватил её с жадностью. Спал я в постели Хаммера. — Давай, — посоветовал он мне. — Так лучше. Это единственное, что не на земле. Это было правдой. Остальные спали на соломенных матрацах или досках, или же на самой соломе, влажной и грязной, как на рисунке интерьера Ньюгейта. Кровать Хаммера представляла собой пару досок, висевших между каменными полками, которые когда-то были древними винными стеллажами. Нацарапанные мелом названия вин всё ещё виднелись. Это был подвальный альков, в котором царила кромешная тьма. Выше виднелась половинка окна, но оно было заколочено и не пропускало света. На полу всю ночь возились мыши и, я уверен, что и крысы тоже, но я предпочел не обращать внимания на подобное. Утром я настоял на умывании. Я сказал Хаммеру, что он может дать мне денег, чтобы я мог пойти и принять ванну, или же я хочу, чтобы вскипятили воду на плите. — Ты всегда был привередой, — вспомнил он. И отдал приказ своим приспешникам принести ведра с водой от насоса. Я с содроганием представлял себе, что это за насос на подобных улицах, но, как часто говорила мне тетя Луиза, вода, прокипяченная две минуты, — чистая вода, и я был благодарен, когда она появилась. Уличные мальчишки Хаммера явно никогда не видели кого-то, беспокоящегося о чистоте, и мое утреннее мытье стало предметом общего интереса. У меня на полу перед огнем стояла треснувшая миска. Снова и снова мне вспоминался наш образ жизни в Олдгейте, когда мне было десять лет. Я продолжал вспоминать, как наша мама заставляла нас поддерживать стандарты, даже несмотря на то, что у нас наступили трудные времена. Ничуть не смущаясь своей мыльной наготы, я сурово сказал ближайшему мальчишке: — А когда в последний раз мылся ты? — Я? Я никогда не моюсь! Закон! — Это ты принес воду? — Ага. — Когда ты принесешь мне завтра, ты принесешь и себе — и ему. — Да ладно! Два дня подряд ты мыться не будешь! — Послушай-ка меня, — строго сказал я. — Если ты не моешься, знаешь, что с тобой бывает? — Не-а. Что? — Посмотри вот на это, — сказал я, вытаскивая вошь. — И они у тебя повсюду. Они у тебя повсюду, и у меня тоже. Я чувствую их в своих волосах. Я собираюсь через минуту вымыть голову, и им это ничуть не понравится. Если не мыться, то будешь вонять и у тебя появятся струпья на теле. И когда болезни ищут место для жизни, они думают: «Хо! Это хорошее грязное тело, я думаю, что я приду и буду жить в нём». Но если ты чист, они проходят мимо тебя. — Ух ты! — заметил он заинтригованно. Но его друг был настроен скептично. — А почему ты тогда так сильно простудился? — спросил он. — Если ты такой чистый?! — Потому что я только сегодня начал мыться, — заявил я добродетельно. — Если бы я был чист до этого, осмелюсь сказать, я бы не простудился. — Я не прочь помыться, — сказал тот, кого я убедил. Его звали Питер. — Хаммер меня учит, — похвастался он. — Он научит меня всему, что знает! — Всему, что знает? — язвительно вопросил я. — Как попасться «крашерам» и застрять в тюряге?! Они заворчали на такое искаженное представление об их герое и с гордостью принялись рассказывать мне обо всех удивительных вещах, которые он совершил — о дерзких мелких ограблениях, взломе замков, кражах и уличных грабежах. Если знаешь Хаммера, то хорошо ешь. — Но он не покупает тебе ботинки, — заметил я. Они пожали плечами. Они всю жизнь ходили босиком. Я надел свою ужасную одежду, заметив, как быстро может развалиться приличный костюм, когда живешь в суровых условиях: он был грязен, порван и в пятнах. Я немного помыл и просушил его и свои волосы у огня. Люди приходили и уходили с таинственными поручениями, и время от времени протягивали мне еду для приготовления. Я нажарил много колбасы и намазал много хлеба. Когда пришёл Хаммер, он принес мне разлитый в бутылку крепкий портер и булочку, и я уселся босиком у огня, наслаждаясь пиршеством. Позже я пошел и побрился в парикмахерской. В ту ночь я вышел попытать счастья. Было ужасно холодно, стоял октябрь, сырой и туманный, и мне в моём костюме не хватало тепла. Должен кое в чём признаться: когда я был в парикмахерской, я украл кепи. Оно висело рядом с пальто, и я просто взял его, проходя мимо. Раньше я никогда не воровал, и мне было интересно узнать, насколько легко совершить подобное, такие случайные одноразовые вещи. Теперь я был рад ему, когда опустил его пониже, поднял воротник и немного ссутулился, предлагая огня, когда из тумана вырисовывался джентльмен. Второй джентльмен, которого я спросил, согласился, и, довольный, я засеменил с ним по переулку. Я увидел хорошее место, узкий переулок между двумя частными задними стенами уборных. Воняло, конечно, но тут было приватно. В конце переулка располагалась ещё одна стена и что-то вроде клетки. Я не обратил особого внимания; , это походило на собачью конуру. Мой джентльмен и я обнялись, и я упал на колени и начал расстегивать его брюки. Потом я услышал какую-то возню, как у крыс, и какой-то вздох. Я сделал паузу. Он тоже услышал это, напрягся и отдёрнул мою руку. Мы нервно подождали. Я поднялся. — Это там, — сказал я, и из-за кучи дров снова послышались тихие звуки. Раздосадованный, я пошел посмотреть. — Вот это да! — произнёс я, сбитый с толку. — Это мальчишки. Мой джентльмен стоял позади меня, и мы щурились в темноту. Я зажег спичку. Двое — нет, трое мальчишек теснились в этом маленьком пространстве, испуганные глаза смотрели на нас снизу вверх, а этот слабый писк говорил: — Не бейте нас, мистер, мы только спим. — Что вы там делаете? — спросил я. — Разве у вас нет дома? — Вот он, — сказал один. Я ахнул и повернулся к своему джентльмену. — Они там живут! — Ну, либо прогони их, либо веди нас куда-нибудь ещё, — раздраженно заявил он. — Но мистер, мы не можем оставить их там! — Не можем?! Я могу! — Это просто два куска дерева, сложенных вместе, — воскликнул я. — Здесь мальчикам негде спать! — Да неужели?! — отрезал он. — Это очень плохо. — Может быть, поблизости есть место, — сказал я, — куда мы могли бы их отвести, бесплатная столовая. — Понятия не имею. Я сопровождаю вас не для того, чтобы решать проблемы городской бедноты. — Послушайте, мистер, я знаю одно место, где их примут. Вы поможете мне отвести их туда? — Нет, я не стану! Вы настолько богаты, что можете позволить себе отказаться от шанса заработать пять шиллингов? — О! Я не могу этим заниматься, пока беспокоюсь о них. — Очень хорошо, — произнёс он ледяным тоном. — Тогда спокойной ночи. На мгновение я почувствовал себя довольно глупо, стоя там и упуская свой шанс. Но я понимал, что был прав. Я встал на колени рядом с мальчиками и начал болтать. Что я знаю один хороший большой дом, говорил я, и очень доброго человека, который заботится о маленьких мальчиках и даёт им приют, и я заберу их туда, мы сейчас же пойдем. Вероятно, я был убедителен, потому что старший очень устало выкарабкался и вывел двух своих товарищей. Им было девять, семь и три года. Трехлетний малыш спал. Я поднял его и понес, как это делал мистер Пирсон в ту ночь, когда спросил меня, есть ли у меня огонь для себя. Итак, мы все пошли. Черт побери, я и забыл, как далеко может оказаться Шордич, если идти с ребенком на руках. И все же я, кажется, не чувствовал себя таким уж усталым. Я чувствовал себя одержимым сильным чувством праведности. Я чувствовал себя моей копией Святого Георгия. Было так мило делать что-то хорошее, вместо того, чтобы напиваться до потери сознания и сидеть на обочине в отчаянии. Осторожно я подумал, моя боль не так сильна, как у Элджи, та, что у меня в животе. Но я выбросил Элджи из своих мыслей. Я не был готов снова столкнуться со всем этим, лучше заглушить разум. Я болтал с мальчиками. Все они были сиротами и ужасно устали. Мы шли медленно, и, чтобы подбодрить их, я рассказал им историю про Кота в сапогах. Прошло время, а потом мы начали искать Гофф-стрит. К счастью, я вспомнил, где она находится. Мы стояли у ворот. — А теперь подойдите к той двери, — сказал я, — и очень громко постучите, и скажете, что пришли к мистеру Пирсону. Вы можете это сделать? — Нет, — резонно возразили они. Я сглотнул. Мне не хотелось встречаться с мистером Пирсоном, всей той святой болтовнёй и расспросами. Но что я мог сделать? Мальчики были слишком напуганы, чтобы войти, и я полагал, что нужно какое-то объяснение. Неся одного, я подтолкнул двух других к двери и нажал на звонок. Он приятно звякнул, и наверху, а затем и в холле зажегся свет. Я собирался убежать, но мальчик, которого я держал, по-прежнему спал. Дверь открыла та самая дама — Элизабет, которая открывала её раньше. Вероятно, она поднялась с постели. На ней был халат. — Я привел вам нескольких мальчиков, — произнёс я. Она опустила лампу. — Твои, не так ли?! — она рассмеялась. — А это кто? Дай-ка мне этого малыша. Я с благодарностью передал его и некоторое время постоял у двери, объясняя, где я их нашёл, и, как уже сказал, я оказался любезным прохожим, случайно заметившим их. Она сказала: — Я уверена, что мистер Пирсон тоже хотел бы поговорить с вами, — заявила она. — Интересно, не хотели бы вы зайти завтра снова и… ах нет, вот и он. Она обернулась, услышав, как мистер Пирсон спускается по лестнице в холл. Я тоже услышал, и более того, увидел. На мгновение наши взгляды встретились. Я не мог встретиться с ним лицом к лицу и просто ушёл. Я сделал свое дело и не хотел попусту стоять и болтать. Я рванул прочь, мои ноги застучали по гравию. Но я не убежал далеко, спрятался за воротами. Я стоял в темноте и в тумане, прижавшись вплотную к стене, сердце колотилось. Я прижался лицом к столбу ворот и заглянул во двор. Свет из холла пробивался сквозь полупрозрачную тьму. При свете я смог увидеть мистера Пирсона, стоящего в дверном проеме и выглядывающего наружу. Я видел силуэт его широких плеч. Он посмотрел в одну сторону, потом в другую. — Джекки! — позвал он довольно властно, словно был моим учителем. Я сглотнул. Как он узнал мое имя? Мой рот от удивления открылся. Я чуть не выполз наружу словно обнаруженный набедокуривший мальчишка, таким был его тон. Но я остался на месте, не дыша, просто наблюдал. Потом он снова произнёс: «Джекки!» только на этот раз это был скорее трепетный крик, по-настоящему пронзительный, или, как иногда говорят, волнующий. Я знаю, потому что он взволновал меня! Я никогда не слышал, чтобы меня так звали, как будто он был мистером Рочестером, зовущим Джейн, и она слышит его в своем воображении и приходит. Но тут Элизабет засуетилась — я услышал, как она была оживлена и весела в холле, да, я даже услышал, что она говорила. Хорошая кружка какао… и скоро вы будете в безопасности и тепле. И мистер Пирсон повернулся к ней, тяжелая дверь закрылась, а вместе с ней пропал и свет. Если я когда-нибудь ощущал себя девчонкой со спичками, так это было тогда. Я просто пялился на эту закрытую дверь, позеленев от зависти к тем оборванцам, которые собирались пить какао. Кажется, я простоял, глазея на этот дом, почти полчаса, просто стоял, смотря и смотря, как горит свет в разных комнатах, думал о тепле в том доме, кроватях и какао. Я тяжело вздохнул. Меня пробрал холод, я развернулся и зашагал обратно в Сент-Джайлс. Я чувствовал себя странно, в какой-то меланхолии. У меня не хватило духу пытаться просить огня, всё равно никого не видел. К тому времени было уже довольно поздно, около двух, неурожайное время, когда люди, в основном, расходятся по домам. Я устало поплелся обратно на кухню Хаммера, пару раз сбившись с пути, и вспомнив об этом, когда набрёл на трактир и подворотню, где у меня сняли кольцо. Я пребывал в рассеянности, когда, ссутулившись, спускался по ступенькам в подвал. Вокруг огня толпилась группа. — Что ты получил? — нетерпеливо спросил Хаммер, выходя вперед и властно протягивая ладонь. Полагаю, он думал, что я брошу ему в руки серебро, будто он чертов цыган. — Получил? — переспросил я, пожимая плечами. — Ничего. — Что ты имеешь в виду, ничего? — проревел он обвиняюще. — Ты не ходил с джентами? — Нет, — отрезал я. — Что ты тогда делал? Тебя не было несколько часов. — Гулял. — Глянь-ка сюда, Джекки, — нахмурился он, становясь жестче. — Ты здесь не для того, чтобы тратить мое время впустую. Каждый здесь делает своё дело. Нет бабла, нет милостей. — Извини. Завтра я попытаюсь ещё. — Так-то лучше. Хочешь вернуть свое чертово кольцо, разве нет? — Ты же знаешь, что хочу, иначе меня здесь бы не было. — Ну, отправляйся спать. По крайней мере, ты сделал всё, что в твоих силах. — О, Хаммер, мне холодно, и я хочу есть, — запричитал я. — У огня нет места для бездельников и лентяев. Я сказал, топай спать. Он угрожающе поднял кулак, и я попятился. Я проскользнул в постель и зарылся в покрывала, понял, что боль в моем животе на этот раз была голодом, а не эмоциями. Я всхлипнул, уткнувшись в руку, от того бардака, в котором оказалась моя жизнь. Когда появился Хаммер, он заявил, что я голодаю по своей вине, разве я ничего не понял? Никто не идёт домой с пустыми руками, они скорее предпочтут украсть друг у друга, чем признаться в отсутствии добычи. Вот как это было. Затем он взял меня за руку, разжал пальцы и сунул мне в ладонь половинку печеной картофелины. — И это больше, чем ты заслуживаешь, — грубо добавил он. — О, пасиб, Хаммер, — с благодарностью выдавил я, впиваясь в картошку зубами. Он забрался в постель рядом со мной, и я заснул, чувствуя во рту привкус спермы и картофеля. Утром я остался в постели. Я был так несчастен, что собирался лежать и гнить. Но меня ждал небольшой сюрприз. Пришёл Питер и потряс меня за плечо. — Давай, мистер, я принёс воды для мытья, и для себя тоже. Сегодня мы помоемся, и ты сможешь показать мне, как мыть голову. Я моргнул, вглядываясь в темноту. — Разве это не то, о чём они талдычат? — произнёс он весело. — Доброе утро, мой господин. Охотимся сегодня или постреляем, что это будет? — Ох, давай-ка прихватим парочку фазанов, — проворчал я, принимая новый день. — Спасибо, что приготовил мне воду. Нам было очень весело, пока мы мылись. Он даже рассмешил меня, был таким забавным. Я отскреб его и вымыл ему голову, ему это понравилось, и он, взлохмаченный и жизнерадостный, отправился заниматься мелкими кражами по всему городу. Я не мог отделаться от мысли, что когда-то и я был таким, представительным задорным пареньком, попавшим в дурную колею, а теперь посмотрите-ка на меня — каков пример! Чем это будет для Питера — дозой исправиловки и концом, как у Хаммера — дельца мелких преступлений? Было ли всё это неизбежным? Что касается меня, то я умирал от голода, и с меня было довольно. Я вышел в свет и продал свой жилет старьёвщику. Немного поторговавшись, получил довольно приличную цену и угостился горячей едой и стаканом крепкого портера в забегаловке. Потом я отправился побриться, а после зашел к мадам Розе и разъяснил свою позицию. — Послушай, Роза, мне нужен джентльмен. Я хочу одного сегодня вечером, достань мне одного. Я сделаю всё, что угодно, он может вытереть мной пол, но я хочу его прямо сейчас. Мне нужны деньги. Посмотри на меня, посмотри, как я одет! Мы обдумывали мой внешний вид. — Приходи сегодня вечером, дорогой, я приготовлю что-нибудь для тебя, — терпеливо сказала она. — Ни о чем не беспокойся. Ей это удалось. В тот вечер я по-старомодному обслужил простоватого клиента, всё очень цивилизованно и вежливо. После этого Роза позволила мне поспать в кладовке, без крыс и без Хаммера, а утром я пил тосты и кофе, наслаждаясь её красивой ванной и роскошью чистого туалета. Санитарные условия в компании Хаммера были самыми худшими из тех, что я видел в своей жизни. В конце улицы имелось три уборных в состоянии кошмарной грязи и слизи. Они были настолько плохи, что вместо того, чтобы пытаться их использовать, люди мочились в переулке и гадили в канаве по другую сторону дыры в цокольном этаже — в подвал соседнего дома. Занимаясь этим, я считал… ну… что не смогу опуститься ещё ниже по огромной социальной лестнице, вершиной которой являлось её величество. Я всегда утверждал, что место, где ты срёшь, является хорошим показателем того, насколько хорошо у тебя идут дела в этом мире. Ещё пять джентльменов у Розы, и я уйду от Хаммера. Она рассмеялась над моей серьезностью. — Приходи сюда сегодня вечером, — сказала она. — Если тебе действительно так не хватает куша и тебе не везёт, у меня есть способ принести тебе небольшую непредвиденную прибыль. У меня появилась возможность принести чистый фунт Хаммеру, когда я вернулся туда в середине утра. Это дало мне место у огня, две сосиски и полстакана джина. Хаммер остался мной доволен. Он сказал, что я быстро учусь. К моему удивлению, Питер прижался ко мне всем телом, как щенок по возвращении своего хозяина. — Я думал, что ты проголодался, — сказал он. — Я собирался принести тебе воду для умывания, и себе, и всё такое. Я очень хочу быть чистым. — Тогда пошли, — сказал я. — Давай вскипятим воду, и я вымою тебя, как вчера. Можно проявить самое настоящее дружелюбие, только помыв голову. Мы болтали о нашем прошлом, об окружении и воровстве, о Хаммере и о жизни в целом. Он прикинул, что ему семь лет. Он знал только Сент-Джайлс. Воровство для Хаммера стало его большим прорывом, воротами в золотое будущее. Я просушил ему волосы грязным полотенцем. Он был милым маленьким оборванцем. «Если бы он был мной, — подумал я, — а я был бы Гарри…» Я подумал о своей особой силе, которой обладаю — быть для него хорошим или плохим. Теперь он доверял мне. Если бы я сказал ему: «топай сюда, и я покажу тебе кое-что интересное», он бы сделал это. Я мог бы научить его блудничать, взяв с собой к Розе. Он мог зарабатывать гораздо больше, чем Хаммер. У него имелось хорошее маленькое тельце, худое, но красивое. Я мог бы научить его всему, что знал сам. Я мог бы стать для него тем, чем Гарри был для меня. Славное будущее ждало этого мальчугана. Я прекратил свои циничные размышления. — Хотел бы ты научиться какому-нибудь ремеслу? — спросил я. — Чему-нибудь приличному, вроде сапожника или плотника? — А я смогу? Ты хочешь отвести меня? — Пошли со мной; мы идём гулять. V Мы покинули владения Хаммера и отправились в путь. Я чувствовал себя Добрым Ангелом, сражающимся со злом за душу человечества. Я заговорил с Питером о его будущем. Рассказал ему, каково в исправительном учреждении, и обрисовал это в очень чёрном цвете. Я болтал с ним об обществе, и о том, что с ним не так, и что кража золотых часов — не выход. Я знаю один дом, сказал я, где живёт один замечательный джент, помогающий бедным парням вроде Питера и дающий им старт. Что именно он делает? Я нахмурился, пытаясь вспомнить, что мистер Пирсон говорил в церкви всего три года назад. — Ты мог бы заняться сельским хозяйством в Канаде, — сказал я, — или пойти служить во флот и стать моряком, плавать на большом корабле, или вступить в армию и увидеть Индию. Или просто остаться дома и научиться читать и писать, и тогда ты сможешь читать истории в книгах, а это очень здорово! — А ты там был? — спросил Питер. — Я был там с визитом. Но тебе нужен мистер Пирсон. Он высокий, сильный и очень красивый. И ему действительно не все равно. Продолжая подобные разговоры, я, кажется, убедил Питера, что его жизнь может быть лучше. Последним решающим моментом стало следующее: — И каждый вечер ты будешь получать какао. — Ой, мистер, — заявил Питер, — мы можем пойти туда, а? Днём! В октябрьский полдень! На что это будет похоже? — без тьмы, в которой можно спрятаться. Но, возможно, его там могло и не быть — возможно, он разговаривал с прихожанами, рассказывая им, каково существовать на темных забытых улицах. Мне не следовало волноваться, мне незачем было его видеть. — О, мистер, Хаммеру это не понравится, да? — Нет, — радостно ухмыльнулся я. — Но он ничего не узнает. К тому времени, как мы дошли до Шордича, я уже хорошо ладил с Питером. Мне было легко общаться с детьми, и у меня появилось ужасно сильное желание отвести его в зоопарк и показать попугаев. А разве ему не понравилось бы проехаться на поезде? — Вот этот дом, — сказал я. — У него очень хороший колокольчик, я подниму тебя, и ты сможешь за него потянуть. Ты только послушай, какой приятный звук получается. Мы послушали, наши глаза горели ожиданием. Колокольчик звенел, а мы ждали на ступеньках. Дверь открылась. Я покраснел. Я был так уверен, что это окажется Элизабет, что вид мистера Пирсона сразил меня наповал. Изнутри доносились всевозможные звуки — гул разговоров, какой-то стук, грохот тарелок — и сладко пахло готовящейся пищей. Тушеное мясо, подумал я, с лужицами соуса и горячей мягкой картошкой… — Я привел тебе мальчика… — прохрипел я. Мистер Пирсон осторожно принял у меня Питера и приземлил его на ступеньку. — Я поднял его, чтобы он мог позвонить в колокольчик, — объяснил я. — Если на этот раз ты убежишь, — сурово произнёс мистер Пирсон, — я пойду за тобой. Я хочу поговорить с тобой, Джек. — Э-э, нет, я не убегу, — кротко сказал я. Мистер Пирсон позвал Элизабет, и она пришла с мыльной пеной на руках и закатанными рукавами. Между ними случился небольшой разговор о домашних делах, во время которого были оговорены приготовления насчет Питера, а Питер грамотно объяснил, кто он такой. — Он не такой, как последние трое, которых я привел, — усмехнулся я, — он украдет всё твое серебро. — Я не буду, — запротестовал Питер. — Нет, не делай этого, Джекки, — нахмурившись, сказал мистер Пирсон. — Дай мне самому узнать его характер. К тому же здесь нет ничего ценного, нечего воровать. Но дел хватает, и Питер не будет скучать или бездельничать, если захочет остаться. — Я хочу, — заверил его Питер, яростно кивая головой. Он весело ушел с Элизабет, а мистер Пирсон вопросительно уставился на меня. Его глаза были карими. — Джекки, во что ты играешь? — Э? — Зачем ты приводишь ко мне половину Лондона? — Вам нужны мальчики, разве нет? — спросил я обиженно. — О да, — улыбнулся он. — Но почему ты берешь на себя личную ответственность за то, чтобы я был хорошо снабжён? — Не знаю, — заерзал я на сиденье стула. — Да ладно, ты можешь гораздо лучшее. — Полагаю, я хочу, чтобы у них были шансы, которых у меня никогда не было. — Что… ты бывал на улицах Ист-Энда? — Да, Олдгейт и Спиталфилдс. Думаю, если бы кто-нибудь привел меня сюда, со мной всё было бы по-другому. Только я не был таким дрянным ничтожеством, каких вы любите. — Что-что? — Дрянное ничтожество — это опустившиеся как можно ниже. Вот каким должен быть ребенок, не так ли, чтобы он мог прийти к вам? — Ну, да. Есть интернаты для достойных бедняков, чьи семьи поддерживают их. Мои же ребята — одинокие. — Да, я так и думал. Нужно быть одиноким, чтобы прийти сюда… Ну, мне никогда не было настолько плохо. У меня была мама, и нам было где жить. Так что меня никогда сюда не посылали. Но я мог бы прийти! — похвастался я. — Ты хочешь сказать, что я чуть было не удостоился чести предоставить тебе дом?! — подмигнул он. — Ага, — ухмыльнулся я. — Я видел, как вы ходите темными ночами, весь такой высокий и прямой, отбрасывающий сильную дерзкую тень. Я прятался в дверном проеме. Мне тогда было девять или десять. Мой приятель сказал, что вы чертов благодетель. — Ну… надеюсь, что это так, — произнёс он совершенно серьезно. — А ещё я слышал вас в церкви, — продолжил я, слегка удивленный тем, как сильно мне захотелось поговорить с ним. — Я давал пенни на ваше доброе дело… Я думал, что вы похожи на Иисуса! Он поднял брови. — Да, — засмеялся я, — мой дядя высек меня за эти слова, но я вас никогда не забывал, — серьезно добавил я. — Я польщён, — заметил он и задумчиво склонил голову набок. Возникла пауза. — Это правда, что вы отправляете их в Канаду? — продолжил болтать я. — Я сказал Питеру, что вы отправляете, и он на это рассчитывает. — Да, это правда, но сегодня мы скромнее — наш заезжий сапожник сидит в доме и учит ремеслу… — Джекки, — он замялся, — ты не накрашен, как в прошлый раз. Могу я надеяться, что ты отказался от этого? Я спрашиваю только из-за очень глубокого беспокойства. — Отказался от макияжа? — беспечно переспросил я. — Нет, перестал просить огня и предлагать, — мрачно произнёс он. Черт возьми, он был красив вблизи и по-настоящему властен, когда хмурился. Я очень хорошо помнил, как у меня возникла эрекция от того, что я смотрел на него, и мне пришлось прятать её под своим сборником псалмов. Я закашлялся. — Послушайте, — сказал я, — я был груб с вами, когда мы встретились раньше. Не знаю, почему я так поступил. Мне было очень плохо из-за того, что я тогда сказал вам. Я не такой уж и стервозный, ну, только иногда. Вот почему я сбежал прошлой ночью. Мне было стыдно снова увидеть вас. — Где ты живешь сейчас? Я сглотнул. — О, у меня есть место… очень милое… — Джекки, послушай, — сказал он. — Мне нужно вернуться внутрь. Действительно, раздавались какие-то грохочущие звуки, а гул голосов стал намного громче. — Ага, — я хрипло рассмеялся. — Парень должен встать на колени, прежде чем он привлечет всё ваше внимание, да? У вас нет времени на тех, кто ещё может стоять. Те, кто не совсем — как это? — одинок. Он раздраженно поджал губы. Шум за его спиной усилился. — Я должен идти, — произнёс он. — Но обязательно приходи снова. — Приятно было познакомиться, мистер Пирсон, — весело сказал я, вежливо дотронувшись до кепи, и развернулся на каблуках. Я услышал, как он издал раздраженный звук. Но никто из нас ничего не сказал, и когда я снова повернулся, чтобы глянуть, он уже закрыл дверь. В ту ночь я, как и собирался, зашёл к мадам Розе. Непредвидимая прибыль, говорила она. Она налила мне стакан вина, и мы уселись перед её камином, как в ту пору, когда я был мальчиком с Гарри, и она сделала мне предложение. — Джекки, — сказала она, — я знаю, ты всегда говорил, что не станешь заниматься извращениями. Но у меня есть для тебя один очень милый джентльмен. Всё, чего он хочет сделать, так это высечь, как это делают с мальчишками в частных школах. Сделай это, дорогуша. Он даст тебе все пять фунтов. Я сидел и потягивал вино. Пять фунтов. Мой долг перед Хаммером был бы погашен одним махом. Моя свобода, мое кольцо вернулось бы назад. — Что он хочет использовать? — Березу. Настоящий высший класс. — Скажи мне честно, Роза, шрамы от такого остаются? — Нет! — просияла она, выглядя такой же пухлой и добродушной, как дама из кондитерской. — Но может пойти кровь, правда? — Да, но это лечится. — После этого я смогу остаться здесь, а ты меня подлатаешь? — Конечно, дорогой. Я часто делала это с девочками. — А ты будешь за дверью и войдешь, если я тебя позову? — Я буду прямо тут. — Сколько ты получишь, Роза, за моё предоставление? — спросил я горько. — Держу пари, больше пяти фунтов. — Я в деле, дорогой, мне надо жить. — Я сделаю это, — мрачно заявил я. — Полагаю, ты знала, что я это сделаю. Это был совершенно заурядный парень, без клыков, без раздвоенного хвоста и копыт. Тихий, мягкий голос, нежные руки. Я позволил ему привязать меня к стулу и, без сомнения, был напуган. Этот джент возложил на меня руки. — Я хочу увидеть, как ты истекаешь кровью, — пробормотал он. Следующее, что помню, я услышал свист березовых прутьев. Я вздохнул. Он опускал их снова и снова, тяжело дыша и как бы рыча. Мне было больно. Я корчился на стуле. Вскрикивал. Я был напуган. Разве это удовольствие? Они, должно быть, сумасшедшие. Он полосовал меня по всей спине и ягодицам, и я чувствовал, как кровь стекает по моей ноге. — Достаточно, — сказал я, но он остервенело продолжал. — Роза! — завизжал я. — Он убивает меня! Я боролся, вне себя от ужаса, вертя головой. Это было ошибкой, потому что краем глаза я увидел кровь, стекающую по моему плечу, и испугался так, что потерял сознание. Ну, он, конечно, был в шоке от этого, и поделом ублюдку. Когда я пришел в себя, то был уже развязан, а Роза поднимала меня со стула и относила на кровать. Я лежал на животе, холодный как лёд и дрожащий. Меня напоили коньяком и горячим молоком, видимо чем-то разбавленным, потому что я моментально заснул. Утром на мне всё подсыхало и ужасно болело. У меня пульсировало всё тело от шеи до жопы, я не мог сесть, меня тошнило. Это были с трудом заработанные пять фунтов. Я выпил черный кофе с тостами и ощутил слабость, головокружение и страх. Робко шагая, я ушёл от Розы и осторожно направился в Сент-Джайлс, где в подвале передал Хаммеру пять фунтов. На поиски Ларкинса послали мальчишку, он пришёл и вернул мне кольцо. Они были поражены тем, как я добился такого большого куша, и, казалось, испытывали странный трепет и восхищение. — Послушай-ка, — сказал Хаммер, — не носи эту чертову штуковину на пальце. Дай-ка нам свой карман. И он проделал дырку в подкладке, так что кольцо провалилось внутрь. — У тебя есть джин? — устало спросил я. Они засмеялись и налили мне полную кружку. Я много выпил. Я не мог выносить себя, свое тело и свои мысли, не хотел иметь ничего общего ни с тем, ни с другим. Я ушёл из Сент-Джайлса, даже не помня ни расставания, ни того, что было сказано. Я бродил одуревшим от джина, едва держась на ногах и с пульсирующей болью во всём теле. Начались приступы тошноты, и мне приходилось цепляться за стены для поддержки. Я был напуган, и даже несмотря на свой джинный ступор, понимал, что мне нужно быть где-то внутри и под присмотром. Я заставил себя вспомнить дорогу в Шордич. Казалось, это заняло у меня весь день. Где-то по пути мне пришлось упасть на четвереньки, и меня стошнило. Люди обходили меня, стремясь держаться как можно дальше. Кто-то над моей головой произнёс: «Напился!» Я мрачно подумал — стоя на коленях, блюя в сточную канаву — буду ли я теперь достаточно одинок для него? Кто-то поднял меня на ноги. Я был потрясен, обнаружив, что это дама из ларька трезвости, та самая, что раздавала листовки о вреде алкоголя и вместо этого продавала нам чашки чая. — Пасиб, — произнёс я с пропитанным джином дыханием. — Теперь ты откажешься от этого, не так ли? — спросила она. — Ты откажешься от демонического напитка. — Да, мэм, — пообещал я. Я доковылял до Гофф-стрит и направился к открытым воротам его дома. Мои ноги подогнулись на полпути по гравию, и я опустился на колени, а затем распластался со вздохом. Я прибыл. Я пришёл. Я был беден. Он должен меня принять. Я вспомнил его слова в церкви: «Ни один мальчик не будет отвергнут». Сейчас со мной всё будет в порядке. Я закрыл глаза, почти удовлетворённый. Сильные руки подхватили меня, и я жадно втиснулся в них. Моя голова покоилась на сильном плече, твердом и мощном, которого я не ощущал с тех пор, как… — Чарли? — сонно спросил я, открывая глаза. Это был, конечно же, не Чарли. Это был мистер Пирсон, он поднял меня с гравия, подхватил на руки и понес внутрь. — О, Джекки, — произнёс он. — Что ты наделал? Неужели требовалось столько усилий, чтобы свести нас вместе?