Лейтенантская дочка

***

ГЛАВА 1 СОНЕЧКА

Вид за окном старенькой Иволги был однотипным — уже потерявшие лиственную одежку березы, редко сменяющиеся покосившимися в грозу облезшими тополями. Соня скучающе перевела взгляд на зеркало заднего вида, в котором отчетливо виднелись уставшие глаза отца, который уже несколько часов провёл за рулем, но бдительности не растерял. По глубоко залегшим под карими глазами теням было видно, что лейтенант Тихонов давно не спал как следует. — Долго ехать еще? — Соня наклонилась вперед, обхватив водительское сиденье руками и взглянула на отца. Тот тяжело вздохнул и пробурчал что-то невнятное, от чего девочка вновь спокойной уселась на свое место, возвращаясь к успевшему наскучить виду из окна. Даже, было дело, захотелось приспустить стекло, да вот только ручка, судя по всему, давно сломалась. Ноги уже успели затечь, и теперь неприятно покалывали, так что Соня посчитала вполне разумным разуться и вытянуть ноги вдоль сиденья, заваленного сумками с её вещами. Она помнит, как в заторможенном состоянии собирала вещи после звонка отца, всё ещё не веря, что бабушки больше нет. Всё произошло слишком быстро, и воспоминания о недавних похоронах уже успели стать туманными. Как будто она не позавчера сбрасывала три горсти земли на бархатный гроб, а в далёкой прошлой жизни. Кажется, осознание ещё не успело наступить. Как там называется эта первая стадия? Кажется, отрицание? Выходит, Соня сейчас глубоко засела на стадии отрицания, отказываясь верить в то, что человека, с которым она прожила последние шесть лет, больше нет. От бабушки остались только самые теплые воспоминания, запах молока и вязаные шарф с шапкой. Она достала последний подарок бабушки из сумки и сжала мягкую пряжу в руках, зарываясь в неё носом. Пахнет домашним печеньем, молоком с рынка, и еще совсем немного — мазью для ног, которой бабушка натиралась по вечерам, сидя в кресле, где и вязала, посматривая в экран пузатого телевизора. Соню вечно раздражало, когда бабушка громко включала телевизор, и она в сердцах захлопывала дверь своей комнаты, дабы не слышать назойливого голоса ведущего очередной телепередачи, перебивающегося треском помех. Сейчас это кажется такой мелочью, не стоило так злиться на бабушку, она же, в конце концов, просто плохо слышала. Соня накрыла лицо шапкой и погрузилась в воспоминания о бабушке, даже не заметив, как заснула. Сознание рисовало перед глазами картинки из прошлого: пыльные ковры на стенах бабушкиной квартиры, от близкого контакта с которыми постоянно хотелось чихать, горячее молоко с булочками по утрам, просьбы о массаже по вечерам, обязательные поцелуи в лоб на ночь. Такой хороший сон, наверняка бабушка постаралась. Давно, еще в детстве, она рассказывала, что все хорошие сны — это подарки от уже почивших родных с того света.

2

— Просыпайся, София, приехали! — неожиданно бодрый голос словно разорвал связь с миром сновидений, и Соня нехотя открыла глаза. И правда, отец уже стоял на улице, открыв её дверь, а радио перестало играть. Медленно прохрустев всеми позвонками, она выкарабкалась из машины, прихватывая с собой сумку-почтальонку и еще пару пакетов. Бабушка всегда ее ругала за хруст, оттого приходилось делать это тайком, только в её отсутствие. Отцу, видимо, было все равно. Может, он даже не заметил, находясь глубоко в собственных мыслях. Под тяжелой подошвой ботинок устало захрустела давно опавшая листва. Соня уставилась на старый деревянный дом, который уже успел стать ей чужим. Как давно она не была в родной деревне? Как давно этот двор с высоким забором и скрипучей калиткой перестал отдавать чем-то родным? И как давно она нормально не разговаривала с отцом, как давно перестала за глаза называть его папой? — Здесь, да? — голос Сони осип, и она несколько раз прокашлялась, прежде чем продолжить, — экскурсию проводить будешь? Лейтенант Тихонов усмехнулся, глядя куда-то сквозь неё, и устало покачал головой. — Мне на смену заступать, я и так задержался, Саныча уже и так подвожу, — он выгрузил остальные сумки с вещами и поставил их на землю, громко хлопая дверью машины. От такого резкого звука Соня слегка дёрнулась, но тут же осеклась и поправила капюшон куртки. Саныч, это, видимо, сослуживец? — Уже? Так быстро? Ты же только с дороги, пап, — слегка дергает его за рукав, состроив жалобную мину, как будто это поможет задержаться, прямо как в детстве. Но Соне уже не пять, ей пятнадцать, и «как в детстве» уже не сработает. Она сухо попрощалась с отцом, пообещав, что осмотрится дома и останется на хозяйстве, и занесла все вещи в дом за несколько ходок. Повесила тяжелую связку ключей на гвоздь у двери, и подумала о том, что было бы неплохо обзавестись собственным дубликатом, а то таскать с собой такую ношу можно разве что в виде самообороны. А от кого ей тут обороняться-то? Дом встретил её серым молчанием. Запах пыли и сырости тут же ударил в нос, и Соня поспешила открыть все окна. Отец со своей работой совсем запустил дом. Ноябрьский ветер загулял по комнатам, принося с собой осеннюю свежесть. Каждый покрытый паутиной уголок здесь кажется таким отчужденным, словно она и не жила тут первые восемь лет жизни. Взгляд наткнулся на выцарапанные перочинным ножом отметки на дверном косяке кухни. В детстве Соня обожала чуть ли не каждую неделю измерять свой рост, и они вместе с родителями отмечали любые изменения глубокими царапинами по дереву. Она провела ладонью по отметинам, с ухмылкой замечая, что последняя, самая высокая отметина, доставала ей едва до плеча. Соня никогда не могла похвастаться высоким ростом — перестала расти, достигнув ста шестидесяти сантиметров ровно, но за шесть лет все-таки выросла же. Ей вспомнилось, как мама каждый раз восторгалась быстрым ростом Сонечки, нахваливая её больше, чем надо. «Надо же, уже такая большая!», или «Скоро и меня обгонишь, будешь ростом с папу! А папа у тебя вон, какой высокий!» Голос у мамы был мягкий, убаюкивающий. Он напоминал завывающую где-то за окном вьюгу, стук гуляющего по крышам дождя и шелест летней листвы. Ростом с отца она так и не стала, наверное, к лучшему. Приглядевшись к отметкам, Соня с удивлением заметила, что некоторые из них даже были подписаны маркером, по датам. И самая последняя гласила «19.01». Всего за несколько недель до смерти мамы. Вспомнив день, когда мамы не стало, Соня сморщилась и поспешно вышла из кухни, словно бежала от чего-то страшного, от своего прошлого в этом доме. А от чего бежать? Может, потому что была маленькая, или потому что её мозг осознанно блокировал плохие воспоминания, но Соня плохо помнила тот день. Только то, как плакала на маминой кровати, стараясь вдохнуть её запах с подушки как можно сильнее, унести с собой. Мама пахла старой косметикой, мылом и её духами, которыми от души брызгалась перед тем, как выйти из дома. Может, где-то остался флакон? Отец не должен был его выкинуть, рука бы не поднялась. Маму он любил, как и дочь. Любит ли до сих пор? От чего же он тогда сослал её к бабушке так скоро после маминой смерти? Не смог вынести жизни с живым напоминанием о любимой женщине? После переезда к бабушке она виделась с отцом лишь на свой день рождения, и то, обычно он приезжал несколькими днями позже, из-за работы. Дарил исправно плюшевые игрушки, а на одиннадцать лет как-то даже куклу подарил. Соня тогда обрадовалась страшно, назвала её Оленька и таскала повсюду с собой, пока однажды не потеряла где-то на детской площадке. Слёз тогда было много, а одиннадцатилетняя Сонечка была уверена, что это завистливая Танька со двора её утащила. О такой жестокой потере вспоминать не хотелось, поэтому Соня быстро поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, словно на автоматизме заворачивая в свою комнату. Значит, все еще не так потеряно, значит, помнит родной дом. Её спальня осталась нетронутой, о чем свидетельствовали многолетние слои пыли на детских игрушках, даже постель осталась та же — белая, в цветочек. Отец специально оставил всё как есть, или же ему просто не было дела? Он работает круглые сутки, дома, наверное, даже не появляется. Соня присела на кровать и погладила одеяло, вспоминая, как мама на ночь читала сказки из старой книжки. Или как папа будил её каждое восьмое марта со скромным букетом весенних цветов, поздравляя с «международным женским днём». Каждое такое утро Соня помнила. На кухне папа целовал маму в щеку и говорил, что они у него самые любимые и самые красивые, а потом, после завтрака, разумеется, уезжал на работу, оставляя после себя только цветы в вазе и запах терпкого одеколона. Он пользуется таким и по сей день, вся машина пропахла. Соня еще долго бродила по небольшому дому, который словно дышал воспоминаниями, и везде открывала окна настежь. Здесь все нужно срочно проветрить, выгнать старые запахи, которые пинком отправляли в прошлое. Остаток дня она провела, раскладывая привезенные вещи по местам и прибираясь то тут, то там. Сил на полноценную уборку не было никаких, поэтому она только подмела полы и протерла пыль, иначе дышать совсем было невозможно. У Сони с детства на неё аллергия, поэтому влажная уборка являлась обязательным пунктом её ежедневного распорядка. Вскоре стемнело, и туманный ноябрьский день сменился сырым темным вечером. Решив, что дома делать больше нечего, Соня накинула на себя куртку и вышла во двор, решив осмотреться и там. За года он успел зарасти кустарниками, которые сейчас торчали отовсюду, протягивая к Соне свои скрюченные тощие пальцы. От долгого взгляда на них становилось жутко, поэтому она просто обошла дом с другой стороны, чтобы покататься на старой качели, которую отец установил ещё с десяток лет назад. Она протяжно заскрипела, когда Соня уселась на неё и попробовала даже покачаться. Цепи совсем заржавели, поэтому смысла даже пытаться нет. Ветер неприятно пробирался под воротник, вызывая табун мурашек, и Соня застегнула куртку по самое горло, натягивая сверху капюшон. Долго сидеть без шапки на промозглом осеннем ветру не получится. Достала из внутреннего кармана помятую пачку сигарет, из которой выудила старую алюминиевую зажигалку, которая осталась ещё от деда. Тот умер давно, и после себя оставил только несколько вещей в старом шкафу, деревянную трость и эту самую зажигалку, в которой уже и бензин был на исходе. Пару раз прокрутила колёсико и прикурила, вдыхая полные легкие. Едкий дым тут же обжег глаза, и Соня поспешно проморгалась. Затягиваясь второй раз, она подумала о завтрашнем дне. Отец сказал, что с директором школы договорился, и уже через два дня она сможет приступать к занятиям. В городской школе ей учиться не нравилось — друзей не было, так, только знакомые, с которыми можно переброситься парой фраз на переменах. Ещё и ненавистную ей биологию ставили первым уроком, так и намекая на то, что стоит прогулять первое занятие. Конечно, Соня не злоупотребляла прогулами, и злостной прогульщицей не слыла, иначе бабушка была бы очень недовольна. В этой школе не будет биологии первым уроком? — Блять, — тихо выругалась, когда случайно обожглась тлеющей сигаретой, и тут же выкинула ее за забор. Отец не должен знать, что его дочурка курит. Сильно ругать вряд ли будет, но его неодобрительных взглядов на всю оставшуюся жизнь Соня точно не вынесет. А вот мама бы ругалась, маме никогда не нравился запах сигарет, она вечно попрекала за это отца. Да и от бабушки приходилось прятаться — курить строго подальше от дома, чтобы дворовые бабки не увидели, и обязательно потереть руки сорванными с деревьев листьями. Или снегом, если зима. Качели вновь скрипнули, когда она встала. Стоит ли выйти за пределы двора, пройтись по уже забытой улице? Может, даже повидается с немногочисленными соседями — отчий дом находился на отшибе города, и поблизости находилось всего несколько домов. Наверное, нет, не стоит. Она еще успеет со всеми пообщаться, а сейчас резко захотелось спать. Только сейчас накатила поздняя усталость. Сколько она уже не спала нормально? Со всеми этими похоронами, сборами, переездами ей вряд ли удавалось поспать нормально, от переживаний не было сил и глаз сомкнуть больше, чем на пару часов. Соня вернулась в дом, тихо закрыла за собой дверь и повесила на крючок куртку. Принюхалась — пахнет сигаретами. Её отец тоже курит, может, и не заметит даже. На всякий случай она побрызгала её одеколоном, стоявшим на обувной тумбе, и прошла в свою комнату. Проходя мимо зеркала, задержалась ненадолго, чтобы посмотреться. Из грязного зеркала на неё смотрел кто-то чужой, но точнее не она. С каких пор у неё такие синяки под глазами? И, боже, она правда так хмурится? — Эй, эй, — шепчет, трогая лицо, оттягивая щеки пальцами и протирая глаза. Остатки туши, что ещё не успели осыпаться, тут же замарали щеки. Соня никогда особо не красилась, но тушь считала уместной — ресницы у неё длинные, густые, но совсем бесцветные к концам. Она почувствовала озноб — холод охватил сначала ноги, потом поясницу, туловище, пересёк плечи и наконец она вся мелко задрожала от неприятного холода. Нужно поспать. Она надеется, что успеет проснуться до того, как вернется отец.

3

Проснулась Соня только утром, когда спать уже было невмоготу. Медленно протерла в глаза, размазывая дрему, и села в кровати, стараясь прийти в себя. Под ногами мягко зашуршало ватное одеяло. Видеть свою старую-новую комнату было непривычно. Здесь не висит бабушкин пыльный ковер, нет её теплых тапочек под кроватью. Зато напротив стоит её старый письменный стол, обклеенный некогда пестрыми наклейками, а еще истертый комод. Она еще вчера переложила туда все свои вещи, а старые, детские, сбросила в пакет. Немногочисленные игрушки все так же остались на местах, и Соня взяла в руки плюшевого слоника. Покрутила и так и эдак, пару раз сжала, вспоминая, как не могла заснуть без него раньше, и как плакала, когда поняла, что забыла взять с собой. Живя у бабушки она не нуждалась ни в каких игрушках, чтобы заснуть — поцелуя на ночь хватало. Наконец, можно и встать. Прошлёпала босыми ногами по обжигающему ступни холодному полу в ванную, ополоснула лицо и почистила зубы. Причесалась даже, наскоро заплела русые волосы в незамысловатую косичку. Судя по тишине, отца дома уже нет. Или, еще нет — на часах только семь утра. Соня не знала, когда он приходит с работы и уходит на неё обратно. Вполне возможно, что он там даже ночует, хотя непонятно, откуда у милиции в забытом богом посёлке такая загруженность. Прошлась по коридору, проверила, заперта ли дверь. Она была всё так же закрыта изнутри, значит, отец не возвращался. Подвигала обувь, переставила, от скуки прошлась щеткой по ботинкам, начищая до блеска. Прошла в зал. Открыла окно, решив проветрить комнату, и, встав в середину помещения, вдохнула полной грудью. Свежий осенний воздух, пропитанный чем-то мокрым и земляным — ночью, кажется, шел дождь. Как же… как же приятно. На кухне так же промозгло тихо, а в холодильнике только старый пакет молока, банка какой-то консервации и сливочное масло. Отец святым духом питается что ли? Может, на работу что-то с собой берет? — Бутерброды? Может, и чай где-то завалялся… — находиться дома одной непривычно, и Соня осеклась, когда поняла, что говорит сама с собой. Буханка слегка почерствевшего хлеба нашлась в навесном шкафу, рядом с пакетом макарон и какой-то каши. Возможно, стоит немного похозяйничать и сварить нормальной еды, может, даже суп. Чай тоже нашелся, несколько пакетиков на столешнице. За завтраком Соня тупо пялилась в окно, наблюдая, как ветер нещадно терзает тонкие ветви деревьев, завывая то тут, то там. Неприятный свист доносится даже в помещение. Кажется, в деревянной раме полно щелей. Нужно будет заняться этим, раздобыть где-то газет и скотча да залатать дыры, иначе зимой на кухне можно будет околеть. Видимо, отцу на такой пустяк было плевать, но бабушка бы точно не хотела, чтобы её дитятко морозилось почем зря в собственном доме. Соня поела и, вымыв чашку, поставила на плиту кастрюлю воды. Пришлось немного постараться, чтобы отыскать картофель и прочие ингредиенты, но она довольно быстро управилась с простым супом с макаронами. Мяса в морозилке не нашлось, зато бульонный кубик пришелся как нельзя кстати — мясной аромат разошелся по всей кухне, и даже стало теплее. Есть не стала, оставила остывать на плите. Отец наверняка вернется скоро, и очень голодным. Она даже достала из шкафа тарелку и поставила на стол, чтобы потом не возиться. Надо же налаживать отношения как-то, правильно? До того, как исчезнуть из её жизни, в воспоминаниях папа был хорошим человеком, и любил её. Не могло же всё поменяться, так? Остаток утра промчался криво и незаметно. Соня еще раз прибралась везде по мелочи, вынесла мусор, поменяла постельное у себя в комнате. Спать на старом было некомфортно, словно она без разрешения вторглась в чужое пространство, пытаясь отобрать у маленькой себя всё, что у неё было. Дома скукотища, а за окном неприятная сырость. От нечего делать даже взялась за книжку, которую утащила с собой — «Улитка на склоне» братьев Стругацких, зачитанная до дыр. Страницы в одном месте были коричневатые и пошли волнами — когда-то, сидя на кухне, пролила чай. К счастью, текст не размыло.

За поворотом, в глубине Лесного лога Готово будущее мне Верней залога. Его уже не втянешь в спор И не заластишь, Оно распахнуто, как бор, Всё вглубь, всё настежь.

Этот стих она знала наизусть, поэтому даже не стала читать, а быстро пролистала до любимого момента. — И теперь ей, наверное, уже стало совершенно ясно все то, о чем раньше она только догадывалась: что никакой свободы нет, заперты перед тобой двери или открыты, что все глупость и хаос, и есть только одно одиночество… — благоговейным шепотом прочитала любимые строчки, обведенные простым карандашом когда-то давно. Бабушка всегда порицала пометки в книгах, но Соня не удержалась, и все-таки едва заметно отметила для себя эту страницу. Ни-ка-кой сво-бо-ды нет. — Соня! Соня! — громкий голос с улицы отвлёк от воспоминаний, и Соня встрепенулась. Отец вернулся! Захлопнула книгу и бросила на кровать, побежав вниз по лестнице, и едва не свалилась с последней ступеньки. В дверном проёме входной двери стоял отец, а у его ноги сидела большая овчарка с открытой пастью. — Пап, это что? — недоверчиво спросила Соня, облокотившись на дверной косяк щекой и глядя на животное. Судя по всему, собака была служебная. — Это вот, тебе. Его зовут Коломбо, пёс наш. Нам он в участке все равно ни к чему, так, алкашей всяких пугать, а тебе пусть другом будет, скучно же одной дома, пока я буду пропадать на работе, — голос отца был донельзя смущенным, и смотрел он исключительно на собаку. Соня наклонилась к собаке и слегка настороженно погладила по загривку. Коломбо довольно гавкнул, вскочил и завилял хвостом. Резвый какой, хоть и поседевшая на морде шерсть выдает, что пёс уже старый. И глаза у него умные, смотрит так, будто уже всю жизнь повидал больше всех людей на свете вместе взятых. — Спасибо, что ли… Не знаю что сказать даже, — нервный смешок вырвался из уст Сони, когда она встала и приняла из рук отца поводок. Собак она любила, но собственной у неё никогда не было. У мамы была аллергия, поэтому в щенке на день рождения ей всегда отказывали. Соня дала отцу пройти в дом, а сама осталась на пороге возиться с собакой, пока не околела на ветру. Спохватилась только, когда по телу прошлась мелкая дрожь. — Пап! Па-ап! — позвала, не зная, в какой комнате отец, пока забегала на кухню, — я тут суп сварила, будешь? Голодный, наверное. В дверях показался отец, уже снявший форменную куртку. На нём была простая хлопковая коричневая рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Мятая, невооруженным глазом видно. Холостяцкая жизнь она такая, да? Женщину лейтенант Тихонов себе так и не нашел, да и не удивительно — её отец однолюб, а забыть такую женщину, как её мама невозможно. Соня была убеждена, что таких женщин и нет больше. Таких, какой была её мама. — Суп? — в голосе сквозит удивление, и он подходит к плите, с интересом заглядывая в кастрюлю. — Да, я сварила утром, но он уже успел остыть, — Соня без лишних вопросов вновь включила газ, чтобы разогреть суп. Было видно, что отец уже отвык от свежей еды с утра. Тихонов сел за стол и разложил старую газету, которая до этого покоилась на подоконнике. Что он там может прочитать нового — непонятно, но Соня решила не спрашивать. Пусть читает, раз делать все равно нечего. — Как дела на работе? — чтобы разбавить тишину, обыденным тоном спрашивает девочка, наливая в алюминиевый чайник воду. Чай сейчас не помешает, учитывая, как она только что замерзла. В ответ получает размытое «как обычно», а про себя усмехается. С чего это отец решил, что она знает, как это «как обычно» у него происходит. Суп достаточно быстро закипает, и Соня спешит его выключить. — Я отгул брал, теперь возьму дополнительную смену, так что дома я ненадолго, — заявляет отец, когда Соня ставит перед ним горячую тарелку, — скучать не будешь? — Теперь есть Ломбо, так что будет не скучно, — она натянуто улыбается, садясь рядом с полной чашкой чая, — сходим с ним, прогуляемся. Пап, дай денег, я в магазин схожу что-ли, дома еды почти нет никакой, я всю картошку потратила. Лейтенант Тихонов усмехается. Один день дома, и уже «пап, дай денег». Но на нужды семьи же, так что спокойно протягивает пару купюр из бумажника, и снова возвращается к еде. — Далеко не ходи только, можешь заблудиться, совсем наверное посёлок позабыла уже, — в голосе отца легкая насмешка, а еще неловкость. В ответ Соня только кивает и дует на чай, чтобы остудить. После того, как отец ушел на работу, Соня вымыла посуду, побродила по дому еще немного, и наконец вышла на улицу. Время близилось к обеду, а солнца было не видать за темными облаками. Кажется, скоро будет дождь, так что надо поторопиться. Ломбо бежит рядом, а Соня прячет сжимающий поводок кулак в бездонном кармане куртки. Старые воспоминания вырисовывают путь к центру посёлка, где располагались все немногочисленные магазинчики, поэтому она довольно быстро выворачивает на главную дорогу, ведущую в нужном направлении. — Подожди немного, дружок, — Соня останавливается у обочины и прикуривает. В городе она всегда курила по пути в магазин, чтобы скоротать время. Дорога заняла минут пятнадцать от силы, когда она прошла мимо школы, в которую вот-вот и сама начнет ходить. От мысли о том, что ей снова придётся знакомиться с коллективом, Соня съежилась, и даже не от ноябрьского холода. Видимо, время совпало с окончанием занятий, раз ребятня всё еще валила из калитки, и Соня ненадолго задержалась, чтобы рассмотреть всех получше. Мимо неё пробежала пара мальчиков, на вид лет десяти, и она отошла в сторону, чтобы не быть сбитой с ног. Ломбо молча сидел рядом, высунув язык. — Эй, ты! — её окликнули откуда-то справа, — сигареткой не угостишь? Соня обернулась и уткнулась взглядом в парня напротив. Выше неё, в олимпийке и с взъерошенными волосами. Пришлось проморгаться, прежде, чем наконец понять, что от неё просят. В городе к ней никогда не обращались незнакомцы, а тем более за сигаретами. Она растерянно пробормотала тихое «ага» и быстро вытащила сигарету с зажигалкой. — Ты сама, кстати, кем будешь? — вопрос неожиданного собеседника прозвучал глухо из-за зажатой в губах сигареты, — не видел ни разу. Пёс здоровский у тебя. — Я? — Соня тупо переспросила, а потом спохватилась, когда увидела издевку в зеленых глазах напротив — Я Соня. Из города приехала. А это Ломбо, сокращение от Коломбо, — Пёс, словно в подтверждение, глухо гавкнул, мол, да, это я! Представление вышло какое-то скомканное, прожеванное шарфом, в который укуталась перед выходом. — Странно, обычно все в город валят, а тут наоборот, — парень ухмыльнулся и выдохнул в сторону дым, а затем с интересом посмотрел на Соню, — К нам в школу что-ли ходить будешь? — Да, скоро пойду, — она не знала что ещё сказать, поэтому тупо уставилась на собственные ботинки, ковыряясь в подмерзшей земле, а потом сообразила — продуктовый же недалеко тут, да? — Относительно, туда за угол в конце дороги сворачиваешь, и в конце улицы, — он не сразу ответил. То ли соображал долго, что мало вероятно, то ли просто задумался, — Я Ромка. На перекурах свидимся еще, бывай. Он быстро удалился, а Соня так и осталась смотреть ему в след, и даже заметила, что к нему присоединились ещё двое ребят, которым он протянул одолженную у Сони сигарету. Она хмыкнула, и, дернув поводок, развернулась в противоположное направление. Ломбо на удивление послушно поднялся и потрусил рядом. Сразу видно, дрессированное животное. Может, даже защищать её будет. А от кого же?