Ленивая бабка и работящий дед

Деревня Долгоруково тонула в привычной сонной лени. Но хуже всех тонула бабка Агафья. Ее день состоял из ворчания у печи и зоркого наблюдения за стариком Петром из окна. Пока он, согнувшись в три погибели, вгрызался плугом в каменистую землю их жалкого клочка, она мечтала о шелках да бусах. Работа? Пфф. Удел дураков, вроде ее мужа. Тот вечер был особенно злым. Петр, весь в грязи и прожилках усталости, еле переступил порог. Воздух сразу наполнился кислым запахом пота и земли. – Ну?! – рявкнула Агафья, не отрывая глаз от трещащей печки. – Сколько принес? Опять гроши? На новые валенки мне хоть хватит? Петр молча сбросил рваный зипун. Глаза его, обычно потухшие, горели странным, незнакомым ей огнем. – Не гроши, Агафья, – голос его был тих, но тверд. – Заработал. Много. Бабка резко обернулась, жадная искра вспыхнула в ее глазках. – Много?! Где?! Неси сюда! Давно пора мне сарафан новый да сережки! Старик медленно покачал головой. Тень от огарка свечи плясала на его изможденном лице. – Нет денег. Потратил. Весь заработок. Агафья замерла, будто ее обухом стукнули. Потом взорвалась: – КАК?! НА ЧТО?! На водку пропил, старый хрыч?! На шлюх деревенских?! – На будущее, – Петр перебил ее визг, и в его тоне вдруг прозвучала сталь. – На орудие. Чтобы не пахать как вол, а брать свое. Чтобы никто – СЛЫШИШЬ, НИКТО! – больше не сидел у меня на шее! Он шагнул к темному углу за печью. Агафья, внезапно почувствовав ледяную волну страха, отпрянула. Петр вытащил что-то длинное, тяжелое, завернутое в промасленную тряпицу. С треском скинул ветошь. В тусклом свете заиграло холодное синевой металлическое совершенство. Иж-5. Одностволка. Перелом. Внешний курок – словно оскалившийся зуб. Березовая ложа с пистолетной шейкой – гладкая, смертоносная. Стальной затыльник – для уверенного удара. Ременные антабки – для ношения. Орудие освобождения. Агафья ахнула, увидев не обещанные бусы, а эту черную смерть. – П-Петя… это ж… – ее голос превратился в писк. – Это – мои труды, Агафья. Моя кровь и пот. Моя свобода, – Петр с хрустом передернул затвор. Звук курка, взводимого большим пальцем, прозвучал в избушке громче грома. Щелк-чшшшк Ужас парализовал бабку. Она метнулась к двери, заплетаясь в юбках. «Он сошел с ума! Он убьет!» – СТОЙ! – рев Петра потряс стены. Он не бежал. Он двинулся ей наперерез, тяжелой поступью человека, несущего приговор. ИЖ-5 в его руках был не ружьем, а продолжением ярости, копившейся годами. Агафья вскрикнула, успев схватиться за скобу двери. Она обернулась, глаза – безумные блюдца. Увидела дуло. Узкое, черное, бездонное. Увидела палец Петра, плавно сжимающий спуск. БАМ! Выстрел в крошечной избе был оглушительным. Пламя на мгновение погасло от дульного выхлопа. Запах пороха, едкий и горький, смешался с запахом крови и... чего-то сладковато-неприятного. Стена за спиной Агафьи превратилась в абстрактную картину из темно-красного и серого. Она рухнула как подкошенный сноп, не успев даже вскрикнуть. Голова... ее не стало. Только мокрое пятно на половицах да ошметки на бревнах. Петр стоял, дымящееся ружье в руках. Дыхание его было ровным, слишком ровным. Глаза, в которых минуту назад горел огонь, теперь были пусты и холодны, как зимнее озеро. Он смотрел на то, что осталось от жены. От тягот. От унижений. От ее лени. Спокойно, методично, как заправский мясник, Петр взял безголовое тело. Никакой паники. Только хриплое дыхание да скрип половиц под сапогами. Труп был тяжел, непослушен. Он втащил его к печи, распахнул жерло топки. Жар опалил лицо. С трудом впихнул тушу внутрь. Кости затрещали, зашипели на раскаленных кирпичах. Запах горелого мяса и волос заполнил избу. Петр подбросил дров. Пламя взвыло, поглощая улику. Час спустя, когда от Агафьи остался лишь хрустящий, обугленный остов, Петр выгреб его кочергой. Они были хрупкими, рассыпались под его каблуком. ТЫЩ. ТЫЩ. ТЫЩ. Он методично дробил скелет тяжелым обухом топора на мелкие щепки. Каждый удар был финальным аккордом их совместной жизни. Осколки костей собрал в старый, проржавевший ящик из-под инструментов. Темнота леса за околицей была абсолютной. Петр шел быстро, не оглядываясь, ящик тяжело бил по ноге. Нашел глухое место у старого дуба. Лопата вгрызалась в мерзлую землю с трудом. Ш-ш-шк. Кх-кх. Земля сопротивлялась, как сопротивлялась вся его жизнь. Но он копал. Упорно. Яростно. Пока яма не стала достаточно глубокой. Ящик с последним, что связывало его с прошлым, с грохотом свалился в могилу. Земля легла сверху тяжелой, сырой плитой. На рассвете Петр вернулся в избу. Запах гари и смерти еще висел в воздухе, но он его словно не замечал. Он смыл с рук грязь и сажу, аккуратно почистил ИЖ-5, поставил его на видное место у печи. Потом лег. Спал он, как убитый, но неспокойно. Лицо подергивалось. Утром он вышел на улицу. Сосед, старый Мирон, копался у забора. – О, Петр! – крикнул Мирон. – Агафья-то где? Не видать ее? Петр остановился. Солнце било в глаза. Он щурился. – Агафья? – голос его был удивительно спокоен. – Да она... счастья своего дождалась. Зять из города билет прислал. На теплоход. Кругосветка. Уплыла. Надолго. Говорит, лет пять как минимум. Мирон замер, лопата в руках. Кругосветка? Агафья? Та, что дальше огорода никуда? Он смотрел на Петра. На его спокойные, слишком спокойные глаза. На едва уловимый запах гари, исходивший от избы. Что-то тут было не так... – Кругосветка? – переспросил Мирон медленно, пристально глядя на соседа. – Ну... поздравляю, значит? Петр лишь кивнул и пошел к своей земле. К своей свободе. К своему ИЖ-5, ждущему у печки. Первые часы новой жизни были спокойны. Слишком спокойны. Как затишье перед бурей. В лесу, под старым дубом, земля над ящиком еще не осела окончательно. А в глазах старого Мирона уже горел немой вопрос...