Ленивая бабка и работящий дед

Тишина в избе Петра была гулкой, как в склепе. Неделю он жил в странном подвешенном состоянии. Работал на земле – яростно, до кровавых мозолей на руках. Ел мало. Спал урывками, вскакивая от кошмаров, где из печи выползала обугленная Агафья и скребла костяными пальцами по полу, шепча: "Петя где мои бусы?" Он заглушал голоса водкой и ласковым прикосновением к холодному металлу ИЖ-5, висевшему на стене. Орудие было его единственным утешением и щитом. Но спокойствие было иллюзией. Петр чувствовал глаза. Чужие, колючие, неотступные. Особенно – старого Мирона. Сосед теперь постоянно "оказывался" у плетня, когда Петр выходил из дому или возвращался с поля. Его вопросы были как шильце, вонзающееся под ноготь: – Петр, а от Агафьи весточки не было? Кругосветка-то долгая... Небось, скучает? – Холодрыба нынче, Петр. Печка у тебя здорово дымит... Чё так палишь, а? Весь огород в саже. – Лес-то нынче неспокойный, Петр. Волки, слышь, зачастили... Или не волки? – Мирон прищуривался, глядя в сторону старого дуба за околицей. Пётр молчал. Но внутри все сжималось в ледяной ком. Мирон знал. Или догадывался. А догадка – как тлеющий уголек. Дунешь не так – и пожар. Опасность материализовалась на восьмой день. Петр, как тень, пробирался к дубу под покровом ночи. Нервы жгли изнутри. Надо проверить могилу ящика. Успокоить себя. Он нес лопату – на случай, если земля просела. И ИЖ-5 за спиной – на случай худшего. Лес был неестественно тих. Даже ветер не шевелил ветки. Петр шел, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, само темное нутро чащи затаило дыхание. Он подошел к дубу. Сердце колотилось, как молот. Земля была вскопана. Неглубоко, топорно, но – свежий слой дерна содран, земля взрыхлена лопатой! Кто-то копал здесь! Сегодня! Холодный пот струйкой скатился по позвоночнику Петра. Он инстинктивно рванул ружье с плеча, взвел курок. Глаза метались по мраку, выискивая движение. Тишина. Зловещая, давящая. – Ищешь это, Петруха? – хриплый шепот раздался справа, из-за густого куста орешника. Петр вздрогнул, как от удара током. Развернулся, прицелился в темноту. Из тени, медленно, как призрак, вышел Мирон. В одной руке – ржавая лопата. В другой... в другой он держал человеческую челюсть. Желтоватую, с несколькими почерневшими зубами. Она блеснула в лунном свете зловещим оскалом. – Под дубком нашел... – Мирон покачал костью, как трофеем. Голос его был спокоен, но в глазах горел безумный, хищный огонь. – Копнул чуток... а она, мать ее, торчит из земли. Как перст указующий. Агафьина, поди? У нее ведь коренной слева сломан был, помнишь? Как раз... – МОЛЧИ! – прохрипел Петр, палец судорожно сжал спуск. Но Мирон был готов. Он швырнул лопату под ноги Петру, как подсечку. Старик споткнулся, выстрел ушел в небо – БАМ! – оглушительно грохнув в ночной тиши. Птицы с криком сорвались с деревьев. – УБИЙЦА! – заорал Мирон, не отступая, а бросаясь ВПЕРЕД. Он был стар, но ярость и страх придали ему силы бешеного кабана. – ДУШЕГУБ! БАБУ СВОЮ ЗАКОПАЛ! Он врезался в Петра плечом, сбивая того с ног. Ружье выскользнуло из рук и упало в папоротник. Два старика, хрипя и ругаясь, покатились по мокрой земле, обрывая паутину и хвою. Мирон, сверху, пытался вцепиться Петру в гортонь, его пальцы, пахнущие землей и ржавчиной, скользили по потной шее. – Свидетеля прикончить захотел?! – сипел он, брызгая слюной. – Да я всю деревню поднял! И участковый знает! Он утром будет! Петр, задыхаясь, извивался как угорь. Годы тяжелой работы дали ему жилистую силу. Он всадил колено Мирону в живот. Тот ахнул, ослабев. Петр рванулся, скидывая его. В глазах стоял кровавый туман. Выжить! Он не видел ружья. Увидел валявшуюся рядом челюсть Агафьи. Схватил ее, как каменный топор первобытного человека. Мирон, откашлявшись, поднимался на четвереньки, его глаза расширились от ужаса. – Нет, Петр, не... – он не успел договорить. Петр со стоном ярости и отчаяния обрушил костяной обломок на голову соседа. Раз. ТУК! Звонкий, сухой звук, как при колке дров. Два. ХРУСТ! Мирон рухнул навзничь, хрипя, ноги дергались в судорогах. Три. ЧЯВК! Удар пришелся в висок. Движения прекратились. В лунном свете темнела вмятина на черепе. Петр стоял над трупом, тяжело дыша, сжимая в руке липкую, окровавленную челюсть. Запах крови, свежей и старой (от кости), ударил в нос. Паника сдавила горло. Два трупа. Мирон сказал про участкового... Про всю деревню... Утром будут. Мысли метались, как пойманные мухи. Спрятать! Быстро! Лес знал его тайны. Он схватил лопату Мирона. Место у дуба было уже осквернено. Он потащил еще теплый труп глубже в чащу, к заболоченной низине, где земля была мягкой и жадной. Копал лихорадочно, мокрый от пота и страха. Шлеп-шлеп – глинистая жижа поддавалась тяжело. Яма получилась неглубокая, кривая. Он втолкнул туда Мирона, сбросил сверху его же лопату и злополучную челюсть. Засыпал. Притоптал ногами. Набросал валежника. Это было топорно, ненадежно. Но времени не было. Рассвет уже серебрил верхушки сосен. Он вернулся к дубу. Подобрал свое ружье. Протер грязью ствол от возможных следов борьбы. Надо было в избу. Ждать. Придумывать алиби. Но сначала уничтожить улики здесь. Он собрал клочья дерна, содранные Мироном, попытался прикрыть взрыхленную землю. Это выглядело жалкой пародией на маскировку. Каждый камень, каждая сломанная ветка кричали о преступлении. Он бежал домой, спотыкаясь о корни, чувствуя, как на спину ему давит тяжелый, немигающий взгляд леса. В избе он запер дверь на засов, прислонил к ней тяжелый сундук. Поставил ИЖ-5 на стол, наготове. Сельская тишина за окном казалась зловещей. Каждый лай собаки, каждый скрип телеги заставлял его вздрагивать и хвататься за приклад. Он ждал. Ждал стука в дверь. Ждал вопросов. Ждал возмездия. Солнце поднялось выше, осветив грязь на его одежде, царапины на руках и дикий, животный страх в глазах. Свобода обернулась клеткой из паранойи. А где-то в лесу, в неглубокой болотной яме, лежали старый Мирон и кость Агафьи. И земля над ними дышала, готовая выдать свою страшную тайну при первом же дожде или любопытной собаке.