Ленивая бабка и работящий дед

Камера смертника была не камерой, а гробом из бетона. Тесный. Вечно холодный. Без окна. Только тусклая лампочка под решетчатым колпаком в потолке, горящая день и ночь. Время здесь текло иначе. Не часами. Не днями. Щелчками. Щелчком засова на двери, когда приносили баланду. Щелчком каблуков конвоира за дверью. Щелчком собственных суставов, когда Петр ворочался на жестких нарах, пытаясь найти позу, где кости не болели бы так остро. Приговор – расстрел. Слова висели в воздухе тяжелым, ржавым грузом. Первые дни он ждал. Ждал помилования? Чуда? Нелепой ошибки? Но в тишине камеры звучал только его собственный, предательский кашель – сухой, надрывный, вырывающийся из легких, прожженных дешевым табаком и тюремной пылью. Он стал кашлять кровью. Маленькие, ржавые пятна на серой тряпке, что служила платком. Тело сдавало. Силы, что позволили ему убить двух человек и зарыть их в землю, утекали, как песок сквозь пальцы. Оставалась пустота. И страх. Не перед пулей. Перед ничто. Перед тем, что будет после щелчка курка. Голоса. Они пришли с кашлем. Сначала шепот из углов: "Петя... где мои бусы?" – знакомый, нытьющий голос Агафьи. "Убица... бабу убил... мудень..." – хриплый смех сокамерника-"дедка", которого давно перевели. Потом громче: "Знал ведь, Петруха, знал! А копнул! Вот тебе и челюсть на память!" – Мирон, и в голосе его была не злоба, а... торжество. Торжество правды, вылезшей из земли. Петр затыкал уши грязными пальцами. Кричал в подушку. Но голоса пробивались сквозь кости, сквозь мясо. Они были внутри. Он видел их: Агафью – обугленный остов, скребущийся из пепелища печи; Мирона – с вдавленным виском и зияющей дырой на месте челюсти. Они стояли у его нар. Молчаливые. Ожидающие. ИЖ-5. Оно стало его навязчивой идеей. Он видел его отчетливо: холодный синеватый металл ствола, гладкую березу ложи, зловещий оскал внешнего курка. Он чувствовал его вес в руках. Слышал родной щелчок-чшшшк взвода. Этот звук преследовал его сильнее голосов. Он начинался тихо, где-то в глубине черепа, а потом нарастал, заполняя всю камеру, грохоча, как гром. Он зажимал голову руками, катался по нарам, но щелчок превращался в БАМ! выстрела, от которого вздрагивало все тело. Он убивал их снова и снова. И каждый раз после "выстрела" наступала мертвая тишина, страшнее любых голосов. Раскаяние? Оно приходило обрывками, как дым из той самой печи. Не перед Богом (Бога он давно не чувствовал). Не перед Законом. Перед Натальей. Ее лицо в сенях – последнее, что он видел из реального мира. Лицо, с которого спала любовь дочери, остался только лед презрение и ужас. "Ты мне не отец". Эти слова жгли сильнее приклада, обожженного выстрелом. Он хотел крикнуть ей: "Прости!". Но кричал только в стену своей могилы-камеры, и эхо возвращало ему его же безумный вой. Прощения не было. Неоткуда было ждать. Тело слабело. Кашель участился. Кровь стала появляться не только на платке, но и в баланде. Он не мог встать без помощи. Конвоиры, грубые, безликие тени, волокли его подмышки на прогулку в крошечный, зарешеченный дворик-колодец под открытым небом. Солнце резало глаза. Воздух, даже тюремный, казался пьянящим. Он вдыхал его жадно, как утопающий, понимая, что скоро и этого не станет. Однажды, на прогулке, его ноги подкосились. Он рухнул на бетон, как мешок. Лежал, уставившись в серое небо, чувствуя, как холод проникает в кости. Конвоиры подняли его, сплевывая сквозь зубы: "Долго тянешь, дед. Кончай дурью маяться". Последняя ночь. Или ему так показалось? Камера казалась чернее обычного. Лампочка мерцала, как последний вздох. Голоса стихли. Даже ИЖ-5 в его видениях померкло. Остался только кашель. Глухой, булькающий, разрывающий грудь изнутри. Он лежал на спине, чувствуя, как с каждым хриплым выдохом жизнь утекает в подушку, пропитанную потом и кровью. Страх ушёл. Осталась усталость. Чудовищная, вселенская усталость. От работы. От бабы. От лжи. От борьбы. От этой камеры. От ожидания щелчка. Он вспомнил не Агафью. Не Мирона. Вспомнил поле. Раннее утро. Роса на траве. Пахнет землей, настоящей, живой. И тишина. Та самая тишина, ради которой он все и затеял. Он так и не нашел ее. Только шум в ушах да вечный щелчок курка. За дверью послышались шаги. Не обычные, конвоирские. Тяжелые. Мерные. Несколько пар. Они остановились у его двери. Зазвенели ключи. Лязг тяжелого засова. Петр не открыл глаз. Он знал, что это. Последний щелчок. Не в ружье. В механизме его жизни. Он попытался представить то поле. Росу. Тишину. Но перед глазами встало только лицо Натальи. Маленькой. Лет пяти. Она смеялась, бежала к нему по лугу, протягивая одуванчик. "Пап! Смотри!" Лязг повторился. Дверь со скрипом открылась. Холодный свет из коридора упал на его лицо. – Заключенный Петров! На ноги! – прозвучал резкий, чуждый голос. Петр не двинулся. Он не мог. Он не хотел. Он смотрел в темноту под своими веками на тот одуванчик и на смеющуюся дочь. Его дочь. Которой больше не было. – Кончай дурью! Подъем! – Голос приблизился. Грубые руки схватили его под мышки. В этот момент Петр Игнатьевич Петров кашлянул в последний раз. Глухо. Беззвучно для тех, кто его дергал. Теплая, темная волна накрыла его с головой. Он не услышал ругани конвоиров, не почувствовал, как его безжизненное тело грубо трясут. Он не услышал финального щелчка спускового крючка палача, который так и не прозвучал для него в реальности. Он нашел свою тишина. Абсолютную. Вечную. И бессмысленную, как та яма под старым дубом. Его "спокойная жизнь" длилась ровно два выстрела и закончилась хрипом в грязной тюремной камере, так и не дождавшись расстрела. Ад закончился. Осталось только ничто.