Ленивая бабка и работящий дед

Ад начался не в тюремной камере, а в запахе. Запахе дезинфекции, дешевого табака и человеческой безысходности, въевшейся в стены райотдела милиции. Петра поместили в "обезьянник" – камеру предварительного заключения, холодную, с цементным полом и решеткой вместо окна. Первые дни слились в кошмар: допросы, бесконечные, изматывающие, под яркой лампой, что била в глаза. Участковый Семенов, теперь уже лейтенант Семенов следователь, был неумолим. Он не кричал. Не бил. Он методично, как хирург, вскрывал ложь Петра скальпелем фактов: – "Кругосветка", Пётр Игнатьич? – Семенов положил на стол аккуратный листок. – Телеграмма? Билет? Хотя бы открытка из первого порта? Ничего. По запросу – никакой Натальи Петровны на теплоходе "Адмирал Нахимов" в указанные даты не числится. Вообще. – "Челюсть" ? – На стол легла фотография. Желтоватая кость с характерным сломанным коренным зубом. – Экспертиза. Прижизненный перелом. Совпадает с данными зубной карты Агафьи Игнатьевны. Найдена у дуба. Рядом – ваша заступная лопата. С вашими отпечатками. – "Печка"? – Фотография топки печи. – Остатки кальцинированных костей. Человеческих. Группа крови... ну, вы поняли. – "Мирон"? – Еще фото. Неглубокая яма в болоте. Частично размытая дождем. Труп. Череп проломлен тупым тяжелым предметом. Рядом – его лопата. И... – Семенов достал маленький пакетик с темным обломком. – Осколок кости. От той самой челюсти. На ней – следы удара и... ваши отпечатки пальцев, Петр Игнатьич. Вы ей Мирону голову проломили. Петр сидел, ссутулившись, руки в наручниках лежали на коленях. Его "свобода" рассыпалась в прах под тяжестью улик. Он пытался бубнить что-то про самооборону, про то, что Мирон первый напал, про "несчастный случай" с Агафьей. Но голос его был глух, слова – пусты. Он видел в глазах Семенова не гнев, а презрение. Презрение к глупой, кровавой лжи. От этого было хуже. Ярость сменилась леденящей пустотой, а потом – всепоглощающим страхом. Не перед судом. Перед дочерью. Ее имя, произнесенное Семеновым, било током. "Наталья Петровна дала показания. Она слышала ваш выстрел. Видела вас с ружьем. Видела, как вы напали на меня." Петр закрыл глаза, пытаясь стереть из памяти ее лицо в сенях – искаженное ужасом и предательством. Он убил ее мать. Он разрушил ее мир. Этот стыд грыз его изнутри сильнее тюремных крыс. Тюрьма. Перевели в следственный изолятор. Камера на двоих. Сокамерник – замшелый вор в законе, "дедок". Он сразу почуял слабину. – Убийца? – спросил он, плюя на пол. – Бабу? Да ты же мудень, старый! Баб надо беречь, они ж тепло дают! Петр молчал. Молчал, когда "дедок" отбирал пайку хлеба. Молчал, когда тот орал по ночам матерные частушки. Он сидел на нарах, уставившись в стену, где в воображении висело его ИЖ-5. Оно теперь казалось не орудием освобождения, а проклятьем. Каждый щелчок взводимого курка в его памяти теперь отдавался выстрелом по его же жизни. Наталью допрашивали как свидетельницу. Семенов видел, как она сжимала руки, чтобы не дрожали, как губы белели от напряжения. Ее показания были краткими, страшными в своей простоте: приезд, разбитое стекло, отец с ружьем, его дикий крик "УБЕГАЙ!", выстрел, борьба, слова Семенова про мать... и про Мирона. Она не плакала на допросе. Слезы пришли позже, в дешевой гостиничной комнате, куда ее поселили. Истерика, битье кулаками по стене, попытка напиться дешевым одеколоном – чтобы забыть. Забыть запах гари из избы. Забыть безумные глаза отца. Забыть, что ее папа – чудовище. Любовь и ненависть сплелись в тугой узел, душивший ее. Она пришла в тюрьму один раз. Последняя встреча перед судом. Комната для свиданий. Решетка. Стекло. Петра привели в наручниках. Он постарел на десять лет. Лицо – серое, осунувшееся. Глаза – мутные, бегающие. Увидев Наталью, он вздрогнул, потупился. – Наташ... – его голос был хриплым шепотом. Она не ответила. Смотрела на него. Взгляд был пустым, как вымершая деревня. В нем не было ни любви, ни ненависти – только ледяное отчуждение. Это было страшнее крика. – Зачем? – спросила она ровно, без интонации. Один вопрос. На который не было ответа. Петр открыл рот, что-то захрипел про "мучения", про "быдло", про то, что "все так делали, молча терпели". Слова звучали жалко, фальшиво. – Ты же маму убил, – перебила она его. Голос не дрогнул, но каждое слово падало, как гильотина. – И дядю Мирона. Ты... ты чудовище. Я... – она встала. – Я не приду на суд. Не хочу тебя больше видеть. Никогда. Ты мне не отец. Она развернулась и пошла к двери. Не оглядываясь. Петр вскочил, рванулся к решетке, загремел наручниками. – Наташа! Дочка! Прости! ПРОСТИ МЕНЯ! – его вопль был полон животного отчаяния. Но дверь за ее спиной закрылась. Он остался один. С решеткой. С наручниками. С костями в печи и в болоте. С одиночеством, которое теперь было полным и вечным. Его "спокойная жизнь" обернулась абсолютной пустотой. Даже ненависть Агафьи была лучше этого ледяного безмолвия дочери. Суд. Проходил быстро, как конвейер. Областной суд. Статья 102 УК РСФСР – Умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах (два лица, сокрытие следов). Петра везли в "воронке" под вой сирен, вызывавших у него приступы паники – звук напоминал выстрел. В зале – чужие лица. Семенов с каменным лицом. Прокурор, монотонно зачитывающий страшные детали. Адвокат по назначению, бормотавший что-то невнятное про "аффект" и "тяжелую жизнь". Ни Натальи. Никого. Петра не слушали. Его попытки что-то сказать тонули в гулком шуме собственной крови в ушах. Он видел фотографии: печь. Челюсть. Труп Мирона в грязи. Видел равнодушные лица присяжных. Видел ружье ИЖ-5 – вещественное доказательство номер один, лежащее на столе, такое знакомое, такое чуждое. Оно привело его сюда. Приговор оглашали при полной тишине. Судья говорил четко, гулко: – ...признать виновным... высшая мера социальной защиты... расстрел. Слова "расстрел" Петр не услышал. Он услышал только последний, оглушительный ЩЕЛЧОК взводимого курка своего ИЖ-5, отдавшийся в его черепе. Звук его собственного конца. Свобода, за которую он заплатил двумя жизнями и своей душой, наконец обрела свою истинную, жуткую форму: пулю. Конвоиры схватили его под руки, когда он начал оседать. В глазах у него было не страх перед смертью, а неудомения. Как так? Он ведь хотел только тишины. Только покоя. Он же... освобождался. Его увели. В зале задвигали стульями. Ружье ИЖ-5 аккуратно упаковали в картонный ящик. Дело было закрыто. Закон торжествовал. А где-то в холодной камере смертников старик Петр, наконец, понял, что его "ферма" всегда была размером с тюремный двор, а урожай – лишь смерть.