Серые полоски, чёрные глаза

Понимаете, Сяцзы может быть не в курсе, что конкретно намешано в его крови, но он гордится своими способностями. И человеческий облик ему очень нравится. Руки, ноги, постоянный кипиш, суета людская, вкусная еда — серьёзно, поднапрячься и разобраться с превращениями стоило того. Сяцзы по лесной жизни совсем не скучает. А вот она по нему, кажется, очень. Когда Сяо Хуа узнаёт, кто он такой, это… Ничего не меняет. Ну, кроме того, что в доме стратегически появляется запас расчёсок для собак, а Сяцзы теперь имеет официальное право сворачиваться на руках Хуа-эр-е в меховой шарик и просачиваться следом на долгие тайные собрания под видом домашнего любимца. (Он думает, что Сяо Хуа немного слукавил насчёт своего образования: ни один другой Се духа в Хэй Сяцзы не признаёт, хоть он человек, хоть зверь.) Всё вообще проходит удивительно гладко. Возможно, потому, что каминг-аут Сяцзы устраивает не сам, а в планах Се Юйченя сомневаться не приходится. Единственный минус — это слишком умная голова Сяо Хуа вместе с привычкой к самозакапыванию. Не то чтобы Сяцзы не понимал: сам долго размышлял, тянет его к Хуа-эр-е потому, что Хуа-эр — мастер контрактов, или же потому, что он Хуа-эр. Проверял: скрывался часами, наблюдал, как за добычей, шугал «конкурентов». Неловко признать, но он даже попробовал подкрасться в лучшем духе сказок — подошёл, незримый в тенях, потянул за ниточки желаний, пытаясь узнать, о чём думает Сяо Хуа. И следующую пару часов провёл в беспомощной неподвижности, остро проклиная собственную доверчивость: и что, что инстинкты, зато пребывание в форме одеяла сразу проясняет всю нелепость подобных Сяцзы в человеческих рассказах! Слава небесам, что Сяо Хуа хотел просто спать, а не что покруче… И это у него ведь просто было. А что думал Сяо Хуа, вспоминая сказания о духах, можно только гадать. Ничего хорошего, это точно, но и ничего такого, с чем Хэй Сяцзы не мог бы справиться, так? Так он думал. Оказывается, этические размышления Сяо Хуа были меньшей из бед. Собственная натура, воспрявшая духом от чужого принятия, резко решила подбросить Сяцзы проблем. И если раньше они были решаемы… То теперь Сяо Хуа в курсе. А значит, Сяцзы грозит профилактическое припечатывание к стене — или поимка в угол, тут уж какая формулировка больше нравится. Вот как сейчас. — Сяцзы, — задумчиво произносит Хуа-эр, и Сяцзы хвостом чует надвигающуюся угрозу. Этот тон может сулить что угодно: от «пойдём съедим колбасный смузи, мне интересно» и «посмотри на эту вазу» до «какого цвета пробку ты хочешь» и «всё рушится, бежим». Ничего удивительного, что Хэй Сяцзы плавно обозревает полотно судеб — так, на всякий случай, — и подбирает пути отхода в спальню. Практика показывает, что из неё во все стороны бежать удобнее, а вот в гостиной от Сяо Хуа попробуй увернись. — Сяцзы. Собственное имя звучит предвестником апокалипсиса, терпеливым таким, ласково укоряющим. Сяцзы осторожно поворачивается, всем видом показывая готовность содействовать, помогать, утаскивать — только скажите, что надо. (У него есть опыт. Энтузиазм и любопытство Сяо Хуа — вещи милые, но порой ошеломляющие.) — Да, дорогой? Попытка увильнуть номер один проваливается. Не новость, но жаль, что не работает. Иногда Сяо Хуа отвлекается на ласковые прозвища. Ничего не забывает, разумеется, но временно откладывает вопрос. Сегодня среда — точно не день Хэй Сяцзы. По средам вечно случается всякое. Например, Хуа-эр, мягко и неотвратимо поймавший его у холодильника в момент ворчания на исчезнувший йогурт. Да, фирма ему не понравилась, слишком кисло, но он наконец придумал, куда его применить! И только собрался взяться за карри, как оказалось, что треклятая банка испарилась. Понятно, куда, но некоторое раздражение, собравшееся за последние дни — правда, это была муторная неделя, в которую взбесились все, и, конечно, Хэй Сяцзы любит своего ученика, но попытки Су Ваня не связываться с мафией в Гонконге меньше всего похожи были на это, а больше — на попытку захватить власть, чего ребёнку делать не стоило, потому что все в курсе, что власть в Гонконге сейчас принадлежит семье Чжан Хайке, от которого у Сяцзы изжога, — уже прорвалось и требовало хорошенечко фыркнуть на сломанные планы. Безадресно, разумеется, просто на сам факт. — Сяцзы, — проникновенно зовёт самый невыносимый человек в его жизни, ненавязчиво отбирая из рук кулинарную лопатку. — Ты знаешь, что сейчас ноешь? От кого другого это прозвучало бы оскорблением. Но Сяо Хуа вряд ли подразумевает то нытьё, о котором подумали бы другие. Так что Сяцзы честно задумывается, пытаясь понять. Щекотка раздражения в груди сменяется лёгким недоумением. Он? Ноет? Он ругается. Это не слишком похоже. Это вообще не похоже. Сяо Хуа спокойно ждёт, пока он разберётся, готовый направить, если его попросят. Сяо Хуа не уточняет из принципа, уверенный, что Сяцзы поймёт или потребует объяснений. Опирается себе на кухонный остров, удерживая Сяцзы на месте теплом тактильного контакта, — кто бы знал, что слабое касание лодыжки может быть надёжнее цепи, — да выстукивает незатейливый ритм на столешнице. Сяо Хуа ещё не успел переодеться в домашнее, но уже уютный. Босой, чуть встрёпанный, без часов и жёстких запонок, с расстёгнутым воротом и подвёрнутыми манжетами. Сяцзы цепляется взглядом то за выбившуюся из причёски прядь, то за золотистый отблеск оправы, подпитывая мыслительный процесс вдохновением, и честно соображает. Почему именно нытьё? Не жалобы, не досада, не возмущение. Из всех возможных слов Хуа-эр-е выбирает именно это. Что вообще есть нытьё? Плач. Капризы. И… Он более чем уверен, что держит лицо. Однако Сяо Хуа читает его осознание так просто, будто Сяцзы его каллиграфически выписал на почётном флаге и торжественно вручил прямо в руки: улыбается поощрительно, а в глазах ехидные бесенята так и скачут. Щелчок воспроизведения видео на заботливо устроенном на другом конце острова телефоне знаменует начало ада. Полторы минуты проигрывания звуков его природных предков Сяцзы проводит в полных раскаяния молитвах небесам. Хуа-эр-е никогда не забудет это. Не после многолетних сравнений с котом, нет. Самое смешное, что он ведь об этом знал! И даже пытался контролировать. Иногда. Проклятое пение прорывалось наружу, стоило забыться. И успешно маскировалось под человеческое привередничание, выкрутасы, блажь ради поддержания образа… До тех пор, пока Сяо Хуа не подтвердил свои подозрения. Чтобы Се Юйчень и упустил такой момент? Ну, Сяцзы пытается. Он поднимает руки в знаке абсолютной капитуляции, лихорадочно соображая, не пора ли применить тактику истинных диких фури, которые вроде как тоже наблюдаются в его родословной, то есть, сделать большие жалобные глаза. Не то чтобы это помогало. Не против этого противника. Чисто технически… Звуки на самом деле не похожи. Он дух, и он человек, а не неразумный зверь. Как минимум, он говорит, а не поёт. Но вот интонация… И общий посыл… Ничего удивительного, что Сяо Хуа сличил одно с другим и сделал выводы. Он проницательный. В определённой мере это стыдно. Недаром человеческие наставники говорили ещё юному Хэй Сяцзы не играть с Се в азартные игры в одиночестве. Это определённо полное поражение, хоть и не игра. Чёртова природа, прихотливая наблюдательность Сяо Хуа и его знания о привычках иных созданий. В то же время это облегчение. Хуа-эр знает — вот пускай сам и думает, что с этим делать. Сяцзы-то и так нормально. Люди духовых заморочек не понимают. А Хуа-эр-е с его идеальной памятью неминуемо будет вспоминать каждый раз, когда услышит. Отличное развитие событий! — Прости. Невозможно было удержаться. — в глазах Се Юйченя нет ни капли сожаления. Но и желания задеть нет тоже. Лишь чуть дурашливая теплота — поддразнил немного и доволен. Будь Сяо Хуа котом, прикусил бы игриво, нежничая, с лёгким мстительным удовольствием думает Сяцзы, шагая ближе к этому провокатору. Сяо Хуа успевает обнять его первым, доказывая своё коварство в очередной раз — теперь уже уворотом от компенсирующего страдания поцелуя. Вместо этого он действительно кусается: деликатно, совсем неощутимо, больше как способ коснуться больше, чем что-либо ещё. — Не дуйся. Ты сделал бы так же, разве нет? — припечатывает он беспощадной истиной, и Сяцзы только угукает в ответ, слишком занятый, чтобы говорить. Сяо Хуа пахнет усталостью, бережным принятием, чуточку довольством от удавшейся проказы и лаком для волос. Сяцзы снимает с него очки, небрежно откладывает, куда придётся, и аккуратно, но уверенно надавливает на акупунктурные точки, помогая справиться с подступающей волной боли. Сяо Хуа с головной болью — это расстроенный Сяо Хуа, пахнущий смирением и снотворным, Сяцзы не нравится. Хотел бы он знать, есть ли способ избавить партнёра от этой гадости. Цзю-е, кажется, страдал мигренями всю жизнь. Сяо Хуа — с юношеских лет. Почти семейное проклятие. Сяо Хуа позволяет ему. Подставляется под руки, прикрывает глаза, не боясь, что Сяцзы навредит. Лишь вздыхает тихо, когда боль вцепляется резче перед тем, как пропасть. Тёплый поцелуй в подбородок — его благодарность. — Что случилось, Сяцзы? — возвращается он к теме, упрямый, как всегда. — Ты звал. Звал, да… Насколько по шкале от одного до ста странно хотеть отбить пару у всех важных дел? Правильно: ноль. Это нормально. Будь Сяцзы менее понимающим, уже подхватил бы Хуа-эр-е на плечо и утащил отдыхать в лес подальше. Потому что эта неделя. Этот месяц. Этот год. Небеса, они умудрялись убивать почти что богов, почему рутина так утомительна, а люди будто посходили с ума, соревнуясь в идиотизме? От желания удрать в глушь ноют зубы. Положительно, ему нужен отдых. А про Сяо Хуа, который скоро всё зрение каплями от красноты глаз убьёт, а в синяки от недосыпа может трупы прятать — а что, отличная ловушка, даже замаскирована, и что, что кремом, — и говорить не приходится. — Хуа-эр, — ноет он с полным на то осознанием. — а может, ну это всё к цзунцзы бродячим, а? Только представь: отпуск. Волшебное слово. Никаких подчинённых, никаких горе-учеников, никаких бумаг. Только мы, рыбка в реке и дом на берегу. Например, на год. Или хотя бы на две недели. Я даже честно согласен взять контракт на похищение тебя по минимальной ставке. Скажем, за десять юаней, репутация, всё же. Мечтательный вздох ему не чудится. Однако голос Сяо Хуа всё ещё твёрд. Пускай и в какой-то мере опасно тосклив. — А затем в реке появится очередная тварь, местные жители начнут погибать от таинственного проклятия, а какой-нибудь дурак обязательно перепутает все инструкции или полезет в сферы, в которых ему делать нечего. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Недосказанное «но когда-нибудь» остаётся обещанием. Сяцзы усмехается, с неуместным весельем всерьёз прикидывая, сколько народу нужно перебить, чтобы украсть Се Юйченя в личное пользование и злодейски заставить отдыхать. Получается, что проще предотвратить очередной конец света. Чертовски жаль. А это ведь Сяо Хуа ещё настроил всю систему так, чтобы его ежеминутное участие требовалось минимально, и даже свободные деньки ухитрялся иногда выкраивать. Нет, правда, море обязанностей — отвратительная вещь. Если бы у Хэй Сяцзы была машина времени, он бы потратил её на убеждение юного Хуа-эр-е в необходимости оставить эту головную боль кому-нибудь другому и сбежать с ним путешествовать по свету. (Конечно, это ничего бы не дало. Хуа-эр-е есть Хуа-эр-е, маленький или нет. Но мечтать не запретишь.) — Это точно. — соглашается он, встряхиваясь от нелепых мыслей. — Тогда слушай: у нас кончился йогурт, так что надо выбрать между тушёной курицей и жареным рисом. Первое вкуснее, второе быстрее, с обоими вариантами придётся помогать. Твой выбор, Хуа-эр? Сяо Хуа отстраняется ровно настолько, чтобы можно было увидеть его улыбку — подозрительно лёгкую для человека, который расстроен. Можно даже сказать, хулиганскую. — Сяцзы, — говорит он тем самым тоном, позабавленно вскинув брови, будто услышал странную шутку: вроде смешно, а вроде и непонятно. — Ты сам его вымазал на плечи, когда вернулся обгоревшим — и поверь, мне весьма любопытно, как это произошло, ты из пустыни возвращался менее красным. А от совершенно нормального геля из алоэ отбивался, как от шиби, говоря, что хочешь опробовать метод, которому научился на севере. Предположительно, нечто подобное имело место быть. Его память о первом дне после возвращения… Немножечко отсутствует. Сочетание летней жары, изобилия Чжанов и переизбытка пуль любого может довести до мушки. А он, пускай и дух, но живой. — Поэтому, — продолжил Сяо Хуа неумолимо, — ту банку искать бесполезно. К счастью, я вовремя заказал новый. А теперь, пожалуйста, нарежь морковь. Я займусь остальным. Карри звучит неплохо, этот день был слишком длинным. Ладно. Может быть, его инстинкты были правы. Может быть, это нелепое пение действительно полезно. В конце концов, свою задачу оно выполнило: с призванным партнёром всё моментально налаживается, и даже прошедшая неделя кажется менее ужасной, хотя мысли о Гонконге всё ещё пробуждают желание убивать, а взгляд на непрестанно вибрирующий на беззвучном режиме телефон Сяо Хуа его только усиливает. Хуа-эр хмурится, изучая полку в поисках порошка чили для дополнительной остроты. Сяцзы отзывается на безмолвный призыв, услужливо подсовывая нужный пакет. И, кажется, чувствует себя чуточку счастливее. (Когда Сяо Хуа подступает ближе, прижимаясь бедром, — точно.) Может, всё не так уж плохо.