В тихом омуте

      Он не сразу ощутил присутствие кого-то знакомого рядом. Может быть, потому что его заворожили тусклые огоньки масляных фонарей, расставленных на столиках в «Ржавом штурвале», или стрёкот сверчков, такой пронзительно громкий, что даже пьяные разговоры матросов и грузчиков из Люмидуса не перебивали этого шума. Но он отнюдь не был зловещим, этот стрёкот. Скорее он напоминал о чём-то давнем и совершенно безмятежном. О чём-то, что ему хотелось бы почувствовать снова — всё равно что вернуться в детство. Хотя слова «детство» и «безмятежность» были слишком далеки друг от друга. С безмятежностью не стыковались ни прошлое, ни настоящее, ни будущее.       У Спина-ди-Росула всюду найдутся уши. И внимательные глаза.       Он, лениво повернув голову, глаз на удивление не нашёл. Вместо них лишь блеснули тёмные стёкла очков. Мягкая фетровая шляпа с тихим шорохом пристроилась на колченогом столе без единого стакана. Так принято.       — Босс получила ваше письмо.       — Вы принесли ответ? — спросил он, сняв треуголку. Что-то вроде молчаливого приветствия.       — Да, — Сильвер протянул ему два конверта. — Здесь всё.       — Всё?       — Босс не пожелала оставить у себя то, что вы ей написали.       — Я так и предполагал.       Открывать нечто столь личное и волнующее при человеке Навии было сродни публичному эксгибиционизму. Письма надёжно легли под сердце, в потайной карман — и осели там пудовой гирей.       Он откровенно недолюбливал людей, скрывавших своё лицо хоть каким-нибудь образом, словно это сулило некую опасность. Он понимал, что Сильвер тоже не питал к нему тёплых чувств — не теперь, не при таких обстоятельствах. Суета вечерних посиделок за выпивкой обходила их стороной, как потоки воды, минующие тяжёлый камень, которого им не сдвинуть. Он предпочёл бы, чтобы на табурете напротив сидел Мелус. Так было бы легче говорить.       — А мой подарок?       Сильвер пожал плечами.       — Босс приняла его. Помнится, вы дарили ей много подарков.       — Когда-то так и было.       Но Навия не надевала ни одного из них. Ни изящные ожерелья, ни кольца тонкой работы, ни жемчужные серьги, ни роскошные заколки. Они наверняка пылились где-то в самом углу сокровищницы её украшений — и не потому что не были важны. Так было и прежде, до всех ужасных событий. Она просто легко разгадывала его хитроумные манёвры. Она знала, что стоило ей только соблазниться одной из этих безделушек — и он поверил бы, что её сердце принадлежит ему. Это оказалось бы неправдой.       — Я, разумеется, не имею права судить от лица Босса…       — Продолжай.       — Она давно не имеет ничего против вас. Того, что случилось, вспять уже не вернёшь. Но…       — Нужно двигаться дальше? — вяло улыбнулся он.       — Возможно, — кивнул Сильвер. — Это ведь жизнь, не так ли?       Жизнь полна сюрпризов. Интересно, кто это сказал?       — Не хотите выпить?       — Я всё-таки пришёл сюда по личным делам.       — Понимаю. Что ж, тогда…       — Вы ничего больше не передадите?       Он задумался.       Разумеется, передавать было нечего — кроме сдержанных извинений, — однако у него рука бы не поднялась начеркать их на простой салфетке. Навия, казалось, была достойна чего-то более существенного.       — Нет. Это всё.       — Я должен вернуться в Пуассон. Лодка долго ждать не будет. Приятного вам вечера, мсье.       — В добрый путь.       Оставшийся сидеть за столом в одиночестве человек медленным движением вернул сапфировую треуголку на голову. Аметистовые глаза, любому показавшиеся бы грустными и даже какими-то по-женски влажными, как от слёз, смотрели в никуда. Затянутые в длинные белые перчатки пальцы скользнули к потайному карману и вынули конверты — из разной бумаги, один подписанный, а другой — девственно чистый, с едва уловимым флёром цветочных духов. Он намеревался начать с собственного, ибо даже в таком деликатном аспекте придерживался того, что ценил больше всего на свете — четкой последовательности.

***

Navia-       За последний месяц я послал тебе тридцать одно письмо — по одному письму на каждый день. Ты скажешь, что это слишком много или что я назойлив, непривычно назойлив для тебя. И я знаю, что мы всё ещё не исцелились до конца от той раны, что нанесла нам обоим смерть Калласа. Мы близки к этому — и в то же время невозможно далеки.       Но даже если и так — почему ты закрываешь передо мной двери? Потому ли, что не можешь ответить взаимностью? Я бы понял это окончательно, если бы ты возвращала те украшения, что я дарил тебе. Однако каждая серёжка, каждое колье, исчезающие в твоих шкатулках, заставляют меня надеяться, словно я полный идиот.       Я люблю тебя. Я пишу об этом в каждом письме, но никогда не говорю вслух — больше не говорю, ведь когда-то ты уже отказала мне прямо. И тогда я предположил, что ещё слишком рано, слишком невовремя, что твоему сердцу надо подождать. Я готов ждать. Сколько угодно, лишь бы это окупилось.       Ты делаешь меня несчастным, запутавшимся внутри человеком. Порой я хочу обвинить тебя в том, что ты играешь моим сердцем и, быть может, сердцем кого-то другого, но затем я вспоминаю, что ты неспособна на такую грязь. Значит, есть что-то ещё.       Я хочу видеть тебя. Тебя, а не Мелуса или Сильвера, которых ты посылаешь, чтобы передавать мне свои ответы. Я хочу снова прочесть тебе стихи, как когда-то давным-давно. Те стихи, что ты так обожала, пускай им пора бы обратиться в труху и у меня в памяти, и на бумаге.       Если ты не вернёшь и брошку, что я приложил к этому признанию, я сочту, что отступать не следует. Я продолжу изливать этот глупый романтизм, пока ты сама, глядя в глаза, не скажешь остановиться. Или пока не поцелуешь меня. Твой дорогой друг, --С

***

      Он скомкал письмо, словно замаранную ненужную бумагу, сдавил в руке, прислушиваясь к шороху и хрусту — точно буквы внутри превратились в хрупкое нежное печенье. Пахнуло осенним холодком, потоки ветра, сошедшие с гор, тронули полы его пиджака. Казалось, беспокойно закачались даже сгрудившиеся у противоположного берега рыбацкие лодчонки. Люмидус призывно блестел яркими огнями вдалеке, а они лежали на воде неровными желтыми дорожками, как маленькие луны.       Ему потребовалась минута на то, чтобы решиться вынуть из чистого конверта идеально сложенный пополам листок, исписанный с обеих сторон крупным, но изящным почерком.

***

Clorinde-       Я отсылала письма назад, на твою старую квартиру. Наверное, ты вновь лукавишь, если делаешь вид, будто не подозревал об этом. Они дерут мне душу и я не хочу даже краем глаза видеть их.       Клорин, это больно. Твои признания — это больно. Если бы всё было так, как ты себе вообразил, я бы не раздумывая ответила тебе «да». Я бы надела все эти кольца и кулоны, заколки и серьги, чтобы порадовать тебя, чтобы показать, что я — твоя.       Но твои чувства рождены из вины, которая всё ещё живёт в тебе. И даже если бы я об этом не догадывалась, ничего путного бы не вышло. Мы хороши, когда проводим время за чашкой кофе и макаронсами, которые я испекла, мы хороши, когда испытываем сценарии «Настольной труппы», мы прекрасны, когда наш общий смех отдаёт дружбой и искренностью, а не неловкостью и скрытыми мыслями. Понимаешь, что я хочу сказать? Ты любишь меня, потому что причинил мне страдания. И даже сейчас, когда всё выяснилось, когда я больше не зла на тебя, когда я всё знаю и принимаю, ты не можешь этого отпустить, сколько бы мы ни беседовали. Я не ищу утешения в твоих объятиях. Я не желаю этого.       Я не хочу и терять тебя. Я храню твои подарки, чтобы они всегда напоминали мне, как можно ошибиться, невольно поддавшись. Если они имеют для тебя значение как вещи, которые ты преподносишь любимой женщине, я готова переслать их назад когда тебе будет удобно. Я не заслуживаю их и не нуждаюсь в них, как не нуждаюсь в твоей любви. Сохранение нашей дружбы — вот чему я хотела бы посвятить себя помимо управления Спина-ди-Росула. Твоя доброта ко мне и это наследие, оставшееся от моих родителей, стоят на одинаково высоком месте.       Пожалуйста, воздержись от ежедневных писем. Настойчивость беспокоит меня. Я отказываю тебе и буду признательна, если при личной встрече мы опустим эту тему навсегда. Со всей искренностью, N-

***

      Кажется, снаружи стало темнее.       Он поднялся на палубу «Ржавого штурвала», чтобы напоследок ещё раз осмотреть окрестности. Заядлые пьянчуги косились на него с любопытством, кто-то прикидывал, стоит ли позвать к своему столу. Кто-то обрывал монолог на середине слова. Кто-то предпочитал придвинуться поближе к товарищам, перейдя на заговорщицкий шёпот. Впрочем, он не согласился бы на первое, проигнорировал бы второе и не заметил бы третьего. Если взглянуть на ситуацию с точки зрения судебного дуэлянта — верная смерть по невнимательности. Никогда не известно, с какой стороны ударит спрятанный нож.       Когда он ощутил под ногами мягкую траву вместо прохудившейся стали — ему будто бы полегчало. Грудь наполнилась островатым горным воздухом. Скомканные письма ещё несколько секунд держались на воде, мелкие волны подкинули их, как резвящиеся с мячиком дети, и тут же поглотили, расщепив на чернила и клейковатые обрывки. Он стоял и наблюдал, как исчезает последняя надежда на взаимность. Но больше ничего не сказал и не сделал.       По протоптанной тропинке он направился на юго-запад, постепенно отступая от берега всё дальше и дальше. Море шумело у него в голове. Он почему-то вспомнил о фонтане Люсин. Он вспомнил, как застрелил там двести четырнадцать голубей, пока учился на судебного дуэлянта. Двести четырнадцать голубей. Двести тринадцать ужинов. На одном его стошнило.       Эта же фантомная тошнота скрутила его, когда он переступил порог тихого пустого дома.