В тихом омуте

      — Ты такая ленивая, — отмечает Клоринда, лёжа рядом на постели. — Или несообразительная. Одно из двух.       В квартире Фурины бардак. Не сказать чтобы совсем помойка, но вот простыни не помешало бы заменить, плед на диванчике выстирать, а пыль стереть с полок. Лучше, чем в самом начале, когда грязи накопилось толщиной в дюйм, но хуже, чем когда она явилась к ней домой с твёрдым намерением вытянуть за руку из кровати и заставить разобрать вещи. Да, именно. Разобрать вещи и сделать это место хоть сколько-нибудь уютным. Фурина была бы прелестным украшением в её собственном обиталище, но предлагать ей переезд так сразу неохота — там всё поблёскивает после воскресных размахиваний метёлкой и шваброй. И у Клоринды ощущение, что стоит только Фурине туда вломиться — как на её безукоризненный порядок сразу свалится комок хаоса. И ей точно захочется чихнуть.       — Я много работаю, — отзывается та, сладко зевнув.       — Я тоже.       — Вот я и не понимаю, как тебе хватает сил на всё.       — Не хватает, разумеется.       — Как это?       — Я просто не развлекаюсь и ставлю в приоритет то, что важнее для меня. И для моего здоровья. Как считаешь, если я подую на эту тумбочку — сколько гадости ты вдохнёшь?       — Перестань. Кстати, на развлечения силы не нужны, — беспечно хмыкает Фурина, стремясь забраться под одеяло. Трудно сказать, чем именно вызван этот порыв. Здесь жарко, типично жарко для середины лета, а из одежды на ней только полупрозрачная голубая ночнушка, едва прикрывающая ягодицы. Может быть, она ещё стесняется своего худосочного, хрупкого тела.       — Нужны, — бескомпромиссно отвечает Клоринда. — Ты не можешь играть роли бесконечно. Или носиться по полям, как бабочка. Устанешь.       — Ну так тем более. Лучше я поношусь по полям, а пыль…       — Сама уберётся?       — М-м…       — И не мечтай.       Пыль уберётся сама, продукты сами окажутся на кухне, макароны тоже сварятся сами, и так, наверное, будет до бесконечности. Фурина, испытавшая на себе море чьей-то искренней заботы, тает и ленится как котёнок. Но Клоринда непреклонна.       — Будешь бить баклуши — я тебе больше не отлижу.       — Это шантаж!       — Именно. Люблю тебя шантажировать.       Вдруг она боится сделать что-то не так?       — Давай тогда вместе вымоем окна?       — Это потому что ты хочешь покрасоваться передо мной наполовину раздетой и в мыльной пене?       — Наверное.       — Я подарю тебе геовишапа, как сделала моя наставница. Вот кто всегда поддерживает чистоту в своей норе.       — Шутишь?       — Ни капельки. Но… Разве ты не хочешь переступить через себя хотя бы ради меня? Чтобы мне было приятно?       — Хочу, конечно! — вскидывается Фурина. — Ещё как хочу.       Клоринда усмехается. Потребуется ещё немного времени, чтобы натаскать её, чтобы втемяшить ей в голову, что пыль стирается влажной тряпкой, что перед мытьём полов лучше тщательно подмести, что для её же удобства следует сократить количество мягких подушек и игрушек, а также фарфоровых зайцев и раскрашенных уточек. Грязесборники, не более.       — Я помогу тебе. Только последний раз.       Причём в её случае «последний» именно это и значит — никаких вторых шансов, никакого проблеска жалости. Клоринда стремится к равновесию, даже если полное его достижение невозможно. Нельзя перегибаться в ту или другую сторону больше положенного. Если Фурина просит дать ей ещё пять минут на сборы, она будет ждать именно столько. А затем пойдёт одна, с улыбкой прислушиваясь к тому, как спешно цокают чужие каблучки по тротуару и как мягкие нежные губы изрыгают совсем не свойственные им ругательства. Если Фурина планирует провести всю неделю дома в одиночестве — Клоринда всю неделю вспоминает о ней лишь в мыслях. И спокойно сносит обвинения в безразличии.       Будь ты мне безразлична — я бы даже краем памяти не касалась тебя.       Будь она ей безразлична — никто бы не пришёл, чтобы вместе с ней облагородить новое жильё. Ей припомнили бы каждую выходку, не из мести или злости, а из простой вредности. Пускай Клоринда редко позволяет кому-либо указать на эту свою черту, она способна выпустить когти, ведь терпение не безграничное.       Но я люблю тебя с тех пор, как защищаю — и я молча принимаю даже твоё невозможное нахальство.       Она хочет равновесия и чёткости, но только Фурине можно их слегка пошатнуть. Даже когда она этого и не замечает.       Я ещё ни к кому не приходила убираться. И никому не готовила еду. Потому что никому это и не требовалось. Никто не нуждался во мне остро вне рамок работы. Может быть, это и плохо — понимать, что кто-то самую малость зависит от тебя. Зависимость — всегда плохо. Но…       — Не думай, что я тобой как-то пользуюсь, — выдаёт вдруг Фурина, виновато опуская глаза, подкатывается к ней под бок, беленькая, тонкокожая, с острыми локтями и коленями. Укладывает голову ей на полную обнаженную грудь, плюхнув расслабленно руку на живот.       — Я никогда так не думала.       — Правда?       — Никогда.       — Я люблю, когда мы убираемся вдвоём. Это так успокаивает. Одна я не представляю, за что хвататься, а ты всегда указываешь, с чего начать. С окон или…       — Окна у нас растягиваются на целый день, потому что ты балуешься в пене. А ещё я замечала, как ты тайком разливаешь воду из ведра по полу и елозишь тряпкой, имитируя бурную деятельность. Отлично, ничего не скажешь.       — Прости…       — За что? Знаешь, как Петронилла называла этот способ мытья?       — Как?       — Лови волну.       — Почему?       — Потому что волну ловила я, ясно? Мыть нужно было полы, но она никогда не упускала случая вымыть и меня в придачу. Помнится, я говорила тебе, да и остальным, что она не умела обращаться с детьми… Однако случалось, что я поскальзывалась и она таскала меня за ноги по мокрой плитке туда-сюда.       — Это ужасно!       — Мне было весело. Лет в пять. И я всегда радовалась, что это именно плитка, а не деревянные полы, потому что вытаскивать занозы из спины, сама догадываешься, не самое лёгкое и безболезненное дело. Попробуем?       — Что? — моргает недоумённо Фурина.       — Поймать волну, — посмеивается Клоринда. — Тебе понравится.       — Ну уж нет! Я что, по-твоему, ребёнок?       — Не приписывай мне слова, которых я не произносила. К тому же, изредка нужно снова стать маленькими, как раньше — чтобы почувствовать вкус к жизни.       — Тебе не по душе твоя жизнь?       Клоринда медленно наматывает на указательный палец светло-синюю прядку.       — Этого я тоже не утверждала. Укладывайся поудобнее и раздвигай ножки. Сначала я съем тебя, а потом уберёмся. Только весело, чтобы ты совсем не приуныла.       Фурина издаёт коротенький, греющий сердце мурчащий звук — и с готовностью зажимает её голову бёдрами.