all i wanted

      

Он с тобой играл, он мой злейший враг, он делал больно

Я б его убрал, правой от бедра и бесконтрольно

me:

я дурак

Хёнджин: Что за минутка самобичевания?

me:

больше минутки, на самом деле

😭😭

Хёнджин: ? Феликс стонет куда-то в подушку, чувствуя смущение за свои эмоции и одновременно заходясь лёгкой дрожью. Сердце неумолимо стучит от простой истины — Хёнджин ответил на его сообщение почти сразу же.

me:

несмотря на наш разговор на улице, я всё равно боюсь

боюсь, что могу быть обманутым

прости меня

ты просил довериться тебе и не сравнивать тебя с Ву, но я просто не могу не делать этого

Хёнджин: Я сделал что-то не так?

me:

НЕТ

даже не думай

я не знаю, почему я чувствую это, но меня разрывает на две части

одна хочет убежать и спрятаться

вторая - держать тебя в курсе

потому что ну

ты ведь не плохой человек

да?

Хёнджин: Не мне судить) Феликс густо краснеет и торопливо печатает, совсем не думая.

me:

в общем да, мне кажется, что ты хороший

но мне всё равно страшно

хотя я так хочу тебя поцеловать снова и

и взять тебя за руку, и почувствовать твои руки на себе

и

Феликс округляет глаза. Что он только что написал? Он больно кусает нижнюю губу, чувствует, как жар охватывает щёки и шею, кидает телефон экраном вниз и прижимает подушку к лицу, тихонько воя в неё. Он сходит с ума. Телефон жужжит, и он одним глазком смотрит на пришедшее уведомление. Хёнджин: Тебе понравилось, Ликси? Что-то внутри загорелось. Горячее чувство, охватывающее всё тело мелкой дрожью. Предвкушение разговора, полного однозначных намёков и многозначительных взглядов. Феликс понимает, что если их переписка пойдёт не в то русло, он не сможет остановить своих порывов. А стоит ли их останавливать? Конечно, подержать Хёнджина на расстоянии всего один день — точно не то, о чём говорила мать, но даже один день ясно дал понять ему: Без Хёнджина тошно и в груди ноет. Поэтому совет Минхо «слушать сердце» победил мамин в неравном бою. Феликс быстро набирает ответ и чувствует, какими горячими становятся его щёки.

me:

очень, Хёнджин

Хёнджин: Тогда твои волнения беспочвенны, милашка Когда тебя касается хороший человек, ты не можешь перестать думать о нём О том, какие надёжные и уютные его объятия Какие у него мягкие и тёплые руки, что их не хочется отпускать Касания плохих людей никак не отзываются. Они быстро забываются и не дарят того приятного ощущения защищённости Подумай хорошенько и скажи мне. С ним было по-другому? Губы Феликса приоткрыты — он дышит глубоко, старается втянуть в себя как можно больше воздуха. Сообщения Хёнджина действовали на него отрезвляюще и оставляли ранения на том самом чёрном колючем клубочке, что заставлял его сомневаться в своих чувствах. Феликс прикрывает глаза и позволяет воспоминаниям обрушиться на него. Ву всегда был слишком поверхностным. За руку они держались слишком слабо; так, чтобы можно было в любой момент отстраниться. Поцелуи пусть и были настойчивыми, но основанными на одном и том же шаблоне, повторяющемся из раза в раз; Ву целовал его только в губы и шею и зачастую делал это как одолжение. Они никогда не обнимались подолгу, объятия были для них некой условностью, вежливым жестом. Да что тут говорить: всё их общение проходило в рамках «Дыры», они никуда не выходили за её пределы. Было ли это искренними отношениями? Феликсу было хорошо просто потому, что он был голоден до касаний, а их качество его не заботило. Да. С Ву было совсем по-другому. Но и Хёнджина он ещё не изучил достаточно, чтобы делать основательные выводы.

me:

с тобой всё совсем по-другому, Хёнджин

Хёнджин: Вот видишь Я не он

me:

но и тебя я ещё недостаточно знаю, чтобы быть уверенным

Хёнджин: Я не прочь поцеловать тебя ещё миллион раз, чтобы ты стал уверенным в этом Феликс едва сдерживает порыв завизжать во всё горло — из него вырывается короткий писк, который он тут же глушит ладошкой.

me:

в тебе нет ни капли стыда

Хёнджин: Хочу, чтобы ты верил мне И я готов доказать, что ты можешь доверять мне без страха оказаться раненным снова

me:

в тебе ни атома стыда.

Хёнджин: Хотел бы я видеть тебя сейчас Уверен, ты покраснел до кончиков ушей. Сидишь, сжавшись в комочек от смущения. Кусаешь губы Я прав?

me:

к сожалению

Хёнджин: Почему к сожалению?

me:

потому что мы общаемся совсем недолго, а ты уже так хорошо знаешь меня

Хёнджин: Это плохо?

me:

определённо точно нет

мне приятно, что ты внимательный. замечаешь даже то, чего я сам за собой не замечаю

Хёнджин: За тобой очень интересно наблюдать У тебя яркая мимика и жесты, ты не скуп на эмоции. А ещё ты искренен со мной Спасибо, что не стал скрывать свои переживания Хотя вчера ты заставил меня переживать 🤬

me:

простипростипрсотпи

я дурак, я знаю 😭

Хёнджин: Ты не дурак, прекрати себя называть так Я понимаю, почему ты ведёшь себя так И я готов к таким внезапным переменам в твоём настроении Феликс шумно выдыхает. Поверить в то, что Хёнджин может быть таким (понимающим, терпеливым, чутким — идеальным, одним словом) было очень сложно. Целый ворох чувств накрывает Феликса, вера в лучшее и надежда ослепляют и окончательно затыкают все сомнения.

me:

Хёнджин

я так хочу, чтобы ты был рядом

Хёнджин: Только попроси

me:

иди в задницу

Хёнджин: 🤭 Я бы пошутил

me:

не смей

только попробуй

Хёнджин: А то что?)

me:

заставлю прийти ко мне прямо сейчас

Хёнджин: Что ж Если и пойду в задницу, то только в твою

me:

БОЖЕ ЗА ЧТО

Я ПОШЁЛ МЫЬЬ ГЛАЗАТ С МЫЛОМ

Хёнджин: Скоро буду, милашка 💋

***

Встречать Хёнджина на пороге своей квартиры оказалось поистине неловко. Особенно будучи в растянутой домашней одежде с торчащими во все стороны волосами. — Вот это я понимаю гостеприимство. Ты всех так встречаешь? Феликс стреляет взглядом исподлобья и отходит в сторону, пропуская гостя внутрь и закрывая дверь. — Я успел только прибраться. Не думал, что ты придёшь настолько быстро. — Ради тебя раскошелился на такси, — Хёнджин разувается, с любопытством оглядывая прихожую. — И то я сказал без стёба. Ты милый, когда такой. Милашка в квадрате. — Я тебя сейчас за дверь выставлю. — Молчу, — Хёнджин хихикает и аккуратно ставит обувь. — Где можно руки помыть? Феликс хлопает глазами, смотрит на Хёнджина, что стоит и лыбится посреди прихожей, неловко оттягивая карманы толстовки. — Даже не обнимешь? Хёнджин хлопает глазами в ответ. — Не ты ли хотел дистанции? — Оу, — Феликс удивлённо таращится в пол. — Д-да, точно. Было дело, — мотает головой из стороны в сторону. — Пойдём. Дальше всё, как у всех. Выключатель здесь, вот мыло, полотенце для рук («это не трогай, оно для... ну ты понял»). Затем маленькая экскурсия по дому, знакомство с роботом-пылесосом Алексом, демонстрация коллекции фигурок из шоколадных яиц и десятки извинений за бардак (хотя его не было). Хёнджин тихо ходит за ним, шурша штанами, внимательно рассматривает каждую деталь, прищурившись, и время от времени так или иначе возвращается взглядом к Феликсу. Что не остаётся незамеченным. — Тебе говорили, что у тебя взгляд тяжёлый? — Не-а, — Хёнджин проводит подушечкой пальца по бамбуковой салфетке на столе. — Только то, что рука тяжёлая. А что? — он кидает на Феликса хитрый взгляд. — Чувствуешь его? — Не то слово. Он почти мне под кожу залез, — Феликс открывает холодильник и пробегается взглядом по содержимому. — Могу предложить домашнюю еду, можно заказать что-нибудь. — Ты позвал меня поесть? Феликс завис. Он понятия не имел, зачем вообще позвал его. То была минутная слабость, желание, перебороть которое было физически невозможно. Но одно было ясно — чувствовать на себе взгляд Хёнджина и слышать его голос было приятно, он чувствовал себя комфортно. — Чем хочешь заняться? Хёнджин надувает щёки. — Я думал, ты меня развлекать будешь. — А я вообще не думал, Хёнджин. Я и звать-то тебя не планировал. — Ауч, — Хёнджин восклицает ровно и безэмоционально, на его лице лишь слабая улыбка, которая вмиг успокаивает. — И что же тебя заставило передумать? — Ты и твои фразочки дурацкие, — Феликс хлопает дверью холодильника. — Хочу пиццу, — и уходит из кухни, попутно набирая номер доставки. Хёнджин пожимает плечами и смотрит в окно. Феликс вёл себя до абсурдного невозмутимо, будто бы вчерашней переписки, полной холодных сообщений и недосказанностей, не было. Однако по нему было видно всё: и то, как он смущается в присутствии Хёнджина, и сомнения, всё ещё крутящиеся в его голове, и неожиданно возникшая неловкость, выражающаяся в непривычно резких жестах. Хёнджин всё понимает, и то, что это пройдёт — тоже. Главное, быть терпеливым. — Ты же всеядный? — лохматая голова Феликса показывается в дверном проёме. Хёнджин переводит на него взгляд и мягко улыбается, замечая взволнованность на его лице. — Угу. — Супер, — и пропадает, оставляя после себя приятное тепло в груди. Вечер обещает быть интересным.

***

— С молоком? Серьёзно? — А чем тебе пицца не хлеб с начинкой? — Милашка, ты странный, — Хёнджин швыркает газировкой, которую ему добродушно предоставил Феликс. — Это плохо? — он со вкусом кусает — сыр тянется от куска пиццы, зацепившись за его губы. Они, покрытые лёгким слоем соуса, приглашающе блестели, кричали о том, чтобы их как можно быстрее поцеловали. Хёнджин с силой сжимает банку в руке, случайно плеская газировку себе на лицо. Феликс прыскает, пока тот кашляет пару раз и вытирает нос ладонью. — Мы все странные, — Хёнджин смеётся и вытирает капли газировки салфеткой. — Вопрос в том, готовы ли мы принять странности друг друга. — Готов ли ты принять эту странность? — Феликс делает очередной укус и смотрит на Хёнджина со скрытым вызовом в глазах. Мол, давай, нападай. — Конечно. Она ведь часть тебя, — Феликс давится, бросая несчастный кусок пиццы в коробку, и тянется к не менее несчастному стакану молока. Хёнджин улыбается. — Ещё и безобидная. Он похлопывает Феликса по спине, помогая ему откашляться, и не отводит своего взгляда ни на секунду. Феликс, который наверняка весь покраснел от кашля и стал выглядеть ещё более непрезентабельно, не смог выдержать такой пытки и подскочил со стула, отворачиваясь. — Не смотри ты на меня! — и снова заходится в кашле. — Ну милашка же, не иначе, — Хёнджин упрямо продолжает смотреть, подперев подбородок рукой. — Я тебя в ковёр закатаю! — Буду только рад этому, — тон Хёнджина блаженный и действительно радостный, отчего Феликс оборачивается и смотрит на него неверяще. — Ты просто… — Феликс делает пару глубоких вдохов и передумывает заканчивать фразу. Лишь качает головой и возвращается за стол, жадно припадая к кромке стакана. Хёнджин продолжает смотреть. Чуть позже они действительно оказались на ковре в гостиной и смотрели первую часть фильма про пришельцев, но к большому сожалению Хёнджина, того в ковёр не закатали. Феликс лишь стукнул его в плечо пару раз за каждое сорвавшееся с его губ слово «милашка». Хёнджин бы соврал, если бы сказал, что совсем не хотел приобнять Феликса за плечо и прижать к себе ближе, уткнуться носом в макушку, взъерошить волосы, защекотать так, чтобы его смех заполнил всю квартиру. Конечно ему хотелось, и хотелось очень сильно — настолько, что руки дрожали и сердце стучало быстро. Феликс выглядел по-особенному в этот момент. Сосредоточенный на фильме, задумчиво жующий корочку от пиццы, с собравшейся на животе футболкой и опавшей на лицо чёлкой. Сейчас он был как никогда уязвим, хрупок; только пальцем тронь и рассыплется. Его хотелось утешить, дать понять, что он не один и может доверять, не боясь; хотелось, чтобы он беззаботно улыбался, смотрел на Хёнджина с счастливой улыбкой и рассказывал ему о всякой всячине. Но Феликс молчит. Молчит и только делает вид, что внимательно смотрит фильм. Его взгляд проходил сквозь экран, и по одному только выражению лица было понятно, что он думал и чего-то ждал. Корочка от пиццы уже совсем размокла между его губами. — Таким я тебя и представлял во время переписки. — А? — Феликс вынимает пиццу изо рта — на его губах размокшие крошки — и смотрит на Хёнджина так, будто его разбудили посреди ночи. — Милый ты. Уютный. Красивый очень. Как же хочется дотронуться до него, погладить по щеке, смахнуть большим пальцем крошки, заправить завившиеся пряди за ухо, поцеловать каждую веснушку на его щеке и носу. Но Хёнджин сжимает пальцы в кулаки, сдерживая себя. Феликс отводит взгляд и смотрит на корочку в своей руке. Он закусывает губу, неизбежно краснея. Фильм благополучно игнорируется. — Ты никогда не перестанешь называть меня милым, да? — Я между прочим пытаюсь добиться того, чтобы ты закатал меня в ковёр. — У тебя очень специфичные вкусы, знаешь? — Феликс отложил корочку и повернулся полубоком к нему. — Честно? — Хёнджин усмехается. — До тебя ни разу не замечал. — Намекаешь, что только со мной ты такой странный? — Феликс наконец-то одаривает его слабой улыбкой (Хёнджин скачет от радости глубоко в душе). — Именно, милашка. Феликс усмехается многозначительно, смотрит на него таинственно из-под ресниц и медленно встаёт на четвереньки, подползая к нему. — Значит, горишь желанием оказаться завёрнутым в ковёр? — его голос стал непривычно ниже, вызывая у Хёнджина дрожь; стало жарко, толстовку хотелось сорвать, не расстёгивая. — Звучит не так соблазнительно, как тебе кажется, — Хёнджин горячо выдыхает, смотря на его губы. — Думаешь, я соблазнять тебя собрался? — А зачем тогда ты так настойчиво наползаешь на меня? — Феликс и правда был очень близко: подайся Хёнджин вперёд, и их губы встретились бы в поцелуе. Феликс улыбается, между ними считанные миллиметры, они оба смотрят на губы друг друга, тяжело дыша через приоткрытый рот. Не может быть такого, чтобы они не… — Мне нужен пульт. А он за тобой, — Феликс разрывает зрительный контакт и тянется к сиденью дивана, на котором действительно лежал пульт. Он машет им перед его глазами. — Остуди свой пыл. Милый. Хёнджин одновременно и сбит с толку, и поражён до самого сердца. Дать надежду и тут же отобрать её — крайне жестокий поступок, но это только больше распаляло. Хотелось отбросить рамки и забыть про установленные границы, хотелось пойти на поводу у эгоистичного желания собрать в охапку и прижать к себе. Хотелось дать волю огню внутри себя. Но Хёнджина волновали последствия, и он прекрасно понимал, что будет ждать его, если он не сдержит сиюминутного порыва. — Хочешь заняться чем-нибудь ещё? — спрашивает Феликс, поставив фильм на паузу. Остановленная сцена боя с пришельцами озарила наполовину тёмную гостиную. — А фильм? Феликс пожимает плечами. — Ни ты, ни я не смотрим его. Хёнджин кусает губу, смотря на размазанный силуэт трёхмерной фигурки на экране. — Ты сегодня устанавливаешь границы, поэтому право выбора я оставляю тебе. — Как ловко ты переложил ответственность, — короткий смешок. — Может… — Феликс заметно напрягается: он начинает бездумно крутить пульт в руках, ковырять кнопочки, отчего на экране всплывали окошки, и глубоко дышать. — Просто поговорим? Ты обещал многое рассказать. Если ты готов. То есть, если ты хочешь. Я не давлю. Всё-таки ты впервые заикнулся об этом только позавчера. Хёнджин смотрит на него, нервного и беспокойного, наблюдает за тем, как ни в чём не виноватый пульт терзается в его руках, и, мягко улыбаясь, наклоняется к нему ближе. Феликс вздрагивает. — Если этот разговор успокоит тебя, то почему нет? Феликс заметно расслабляется — его плечи опускаются, а пульт оказывается лежащим на полу — и расплывается в скромной улыбке. — Только будь честен. Хорошо? Хёнджин кивает. — Хорошо. Они сидят друг напротив друга, прижавшись боками к дивану. Их коленки почти соприкасаются. Телевизор выключен, свет горит только на кухне, оставляя на полу гостиной вытянутую яркую полоску. Атмосфера интимная и уютная, располагающая к личному разговору. Предвкушение бурлит в груди, кончики пальцев становится прохладными от волнения. Феликс водит ногтем вдоль шва на краю дивана. — Как дела? — бубнит он себе под нос, не отрывая взгляда от своего пальца. Хёнджин прыскает. — При обычных обстоятельствах я бы сказал, что хорошо, — он следит за тем, как тот выводит незамысловатые узоры на ткани. — Но сейчас, прислушиваясь к себе, сложно ответить как обычно. — Почему? — Феликс резко останавливается и поднимает на него взгляд. В Хёнджине что-то резко переворачивается. Он некоторое время молчит, тщательно обдумывая ответ. На улице лает собака, совсем близко к окну пролетает ласточка, звонко крича. — Потому что я хочу дотронуться до тебя с того самого момента, как перешагнул порог твоей квартиры, — Хёнджин бесстрашно смотрит ему в глаза. — Но из-за того придурка, что заставил тебя сомневаться в людях, я не могу. Губы Феликса приоткрываются, брови сводятся в удивлении. Он не ожидал получить настолько прямого ответа. — Ты всегда враждовал с Ву? Взгляд Хёнджина тяжелеет, и Феликс неосознанно напрягается. Сейчас он видел в его глазах то, что ярко горело в них, когда его кулаки безжалостно выбивали дурь из других. — Нет. Феликс напрягается ещё больше. Что-то отчаянно кричит в его сознании, бьёт тревогу, умоляет выставить Хёнджина за дверь и больше никогда с ним не пересекаться. Они не всегда были врагами. Значит ли это, что Хёнджин мог быть одним из тех, кто с удовольствием издевался бы над Феликсом? Дружить с ним? Встречаться? Да, это звучит абсурдно, но сейчас кажется вполне возможным. — Феликс, я вижу, как ты накручиваешь себя, — Хёнджин наклонился к нему ближе. Сейчас он невозможно близко, настолько, что было видно, как дрожали зрачки в его глазах. — Хочешь услышать эту историю? Конечно хочет. Сейчас, когда его сердце умоляет не слушать и не верить тому, что верещит здравый смысл, ему очень хочется узнать всё. — Да, — вышло хрипло. Хёнджин тяжело вздыхает, отворачивается, полностью откидываясь спиной на диван, и на секунду прикрывает глаза — собирается с мыслями. — Я и Ву — те, кто положили начало «Дыре». Феликс понимает, что не готов услышать о прошлом Хёнджина. Ему страшно наткнуться на факты, которые могут раскрыть его в совсем ином свете и, как итог, снова разбить его. Но пути назад уже не было. — Он был моим одноклассником. Мы часто тусили в подобных местах: заброшки, пустыри, гаражи. Бегали от полицейских, получали от зевак и других таких же пацанов, пили просто ужаснейшее пиво, потому что оно было единственным, которое мог достать шестнадцатилетний школьник. Мы оба мечтали о том, чтобы у нас было место, в котором мы бы могли по-настоящему расслабиться и быть собой: в школе нас не понимали, а наше увлечение тяжёлой музыкой считали чем-то нездоровым, — Хёнджин грустно усмехается. — В итоге через пару лет мы пересеклись с нынешним главой «Дыры», и он помог нам воплотить нашу мечту в реальность. Но как ты можешь догадываться, что-то пошло не так. Феликс кивает и продолжает слушать: он сложил ладони на диване и положил на них щёку. — Ву всегда был слишком амбициозным. Чересчур. Но в то время я считал это хорошим качеством — что плохого в том, чтобы идти к цели, не видя преград? Но со временем его амбициозность начала терять меру, — Хёнджин водит пальцами по коленным чашечкам. — Он стал зависимым от внимания и признания. Всегда рвался вперёд, пытался завоевать расположение каждого новоприбывшего. Строил из себя чёрти что и действительно стал таковым. Его любили все без исключения, потому что он был весёлым, ярким, своим в доску. Он словно заполнял собой всю «Дыру». Но ему было мало, — Хёнджин поворачивает голову и пристально смотрит прямо в глаза Феликса, вызывая по его коже мурашки. — Он стал забирать себе и то, что принадлежало мне. — К-как это? — Феликс приподнимает голову, хлопая глазами. — В то время у меня была близкая подруга. Она была человеком, с которым я чувствовал себя по-настоящему комфортно. Ву знал о ней и завидовал, что у меня есть нечто подобное. — И он?.. — Ага, — Хёнджин заламывает пальцы. — Он каким-то образом сблизился с ней и сделал так, чтобы мы отдалились друг от друга, — Хёнджин понуро опускает голову. — Тогда я думал, что он не виноват в этом. Считал, что он действительно яркий и интересный парень, а я его жалкая тень. — А что он говорил об этом? — Мы не разговаривали. Потому что я думал, что проблема во мне, — Хёнджин кладёт подбородок на свои колени. — Потом у меня появился первый парень, — у Феликса ёкает сердце. — Ву решил, что он ему тоже нужен. Тогда я понял, что дело ни черта не во мне. Как человек, который никогда не делал поспешных выводов и доверял мне, мог ни с того ни с сего начать думать, что я распускаю о нём грязные слухи? И почему он начал так думать именно после того, как я пригласил его в «Дыру», в которой Ву устанавливает свои порядки? — Феликс невольно раскрывает губы в удивлении. — Тогда он отказывался признаться в том, что он сделал, но моё доверие к нему подорвалось. Но… — Феликс не понял, как задержал дыхание. — …я дал ему шанс. И даже снова начал ему верить. А потом я увидел тебя, проболтался ему о том, как у меня сердце ёкнуло при виде тебя, и не успел ничего сделать… — у Феликса глаза по пять копеек, а сам он подскакивает, как ужаленный. — Ты уже был у него, а я остался ни с чем. Обманутый, избитый и униженный. У Феликса в ушах звенит, и сердце бьётся в самой глотке. В смысле «увидел тебя»? Как это «сердце ёкнуло»? Что значит «уже был у него»? — Ч-чего? Хёнджин, который весь монолог смотрел мимо Феликса в сторону стены, переводит взгляд на него. А взгляд его, как у побитого щенка. — М? Феликс уставился на него и, как рыба, выброшенная на берег, раскрывает и закрывает рот, прежде чем пролепетать: — Ты же говорил тогда на крыше, что не видел меня никогда. Хёнджин кивает. — Ты и так был напуган. Стало бы тебе легче, если бы я пришёл и сказал, что знаю тебя? Уверен, ты бы тогда точно подумал, что я приспешник Ву, и не стал бы со мной говорить. — То есть ты… — Феликс сглатывает. — Ты всё это время... — Смотрел на тебя издалека и кусал локти. Именно, — он нервно закусывает губу. — И ты даже не хотел как-то попытаться? — Ты был влюблён в него, Феликс, — Хёнджин говорит это почти шёпотом. — Так сильно, что ты светился на всю «Дыру». Если бы я подошёл к тебе и начал рассказывать всю подноготную Ву, не уподобился бы ли я ему? Да и ты бы мне не поверил. У этой истории мог быть только один вариант развития. Глаза Феликса начинают опасно блестеть, а сам он начинает чувствовать не обнадёживающее жжение в них. — Я правда выглядел так? Светился? Хёнджин слабо кивает. Слёзы предательски собираются в уголках. — Все так говорили. Ты постоянно улыбался рядом с ним, вплоть до самого инцидента. Никто не мог сомневаться в искренности твоих чувств. Но я и Чан искренне сочувствовали тебе, потому что знали, какой он человек. Феликс шмыгает носом. Первые влажные дорожки полосуют его щёки. Если бы он только знал... — И я ведь бы действительно не поверил. Даже несмотря на то, что с каждым днём он становился всё… — Феликс нехотя останавливается, подбирая слова. Это не остаётся незамеченным Хёнджином. — ...безразличнее и безразличнее. — Безразличнее? — Хёнджин резко поворачивается к нему лицом, отчего он вздрагивает. — Только ли безразличнее? — Ну… — влаги на щеках становится больше. Звучит очередное шмыганье. — Не только. Мне казалось, что я был нужен ему только для удовлетворения его тупых потребностей, он гордился мной, как какой-то красивой куклой, таскал меня везде и всем показывал, а на деле даже не мог по-человечески обнять. Феликс плачет. В груди невыносимо дерёт, сдерживать слёзы не получается, ужасающе чёткие картинки прошлого всплывают перед глазами. — Эй, Ликси, — Хёнджин осторожно пододвигается ближе, — хочешь обниму тебя? Феликс может лишь часто-часто закивать, безудержно шмыгая и крепко жмурясь в попытке сдержать потоки слёз. Хёнджин, не теряя времени, оборачивает руки вокруг его плеч и крепко прижимает к себе. Феликс совсем расклеивается и, уткнувшись в его шею, заходится в рыданиях, дрожа и заикаясь. У Хёнджина сердце кровью обливается.