Скажи мне, мой сон

      В темноте тесного подвала приюта ютилась целая орава ревущих и хнычущих детей, загнанная туда пронзительной сиреной, кричащей о воздушной тревоге. Единственная лампочка разбилась еще при первой бомбардировке, и некому было заменить её — да и даже найти в своём напуганном и тревожном разуме место о том, чтобы об этом подумать. Пока, конечно, война снова не сгоняла людей в чрево темноты и отсутствие света ощущалось особенно острым.       В этот раз нянечки успели захватить с собой несколько масляных ламп и эти маленькие очаги света помогали хоть немного успокоить детей. Огоньки подрагивали в такт вибрациям, расходящимся от ударов, и выглядели невероятно слабыми в окружении душной и смолистой тьмы. Изможденные от голода и дрожащие от страха сироты, собравшиеся у ламп, были отражением этих огоньков. Казалось, что и они готовы погаснуть в любой момент.       Среди этих детей был тринадцатилетний Том Риддл, чей огонь не мог погасить удушающий страх, пытающийся сгрести его своей ледяной хваткой. Том жёг его ненавистью, жёг его презрением и невероятной верой в свои силы. Он был волшебником — созданием выше и превосходнее простецов. Если бы не безучастные и не милосердные взрослые, он не был бы обречен на жалкое ожидание смерти в хлипком подвальчике.       Том знал, что это убежище не спасет от бомбы. Глубоко в душе он знал и то, что его не спасет и защитное заклинание. Эта была рациональная, но запретная и опасная мысль, точащая его выдержку, поэтому он старался её не думать. Том сосредотачивался на чужом ужасе и жадно вглядывался в лица других сирот. Он не искал в себе сострадание, зная, что все равно не найдет его. Вместо этого он представлял себя тьмой, алчно ждущей, когда свет перестанет держать границу. Том не собирался быть жертвой.       И все же был в опасной близости от того, чтобы проиграть обстоятельствам.       Нашедшие в подвале мнимую защиту люди не спешили покидать его сразу же после того, как шум прекратился. Оглушенные и измотанные страхом, они не ощущали в себе силы бояться давящих каменных стен, и с радостью отдались болезненному забытью сна без сновидений. Оставались некоторые, кто был лишен такой милости, но и они не смели нарушать устоявшуюся тишину лишними звуками.       Среди них был и Том. В худший момент он смог не поддаваться панике и оставаться собранным и сильным. Но необходимость держаться уходила, а с ним и способность отрицать негативные эмоции и мысли, что неизбежно поглощали подростка.       Тому было страшно: до одури, до тошноты и удушья, до слез обиды. Он не хотел этого признавать, но оттого не переставал это ощущать. В конце концов, битва с самим с собой была проиграна. На пепелище мыслей осталась лишь одна, которую он никак не отрицал и не ненавидел, но констатировал, как последнюю истину: — Я устал. Так сильно устал…       И эта мысль, или смирение и однозначность, с которыми она сопровождалась, как будто стали ключом к царству Морфея, наконец впустившего к себе Тома Риддла.       Сновидения были редкими и непредсказуемыми гостями Тома, и потому он относился к ним настороженно. В приюте они обычно оборачивались кошмарами, бессмысленными и выматывающими, в школе же из-за огромной занятости Том мог видеть во сне продолжение или начало дня, не замечая, когда успел уснуть. По пробуждению он невероятно раздражался от того, что прогресс во сне придется повторять заново.       Но от полной ненависти или презрения ко снам его удерживал последний, самый редкий тип — счастливые сны. В них не воплощалась иллюзорная семья, которой у Тома никогда не было, не притворялись настоящими друзьями приятели со школы. В своих снах Том видел то, что считал будущим — изобилие во всем: в жилье, одежде и еде; в направленном к нему уважении, восхищении и благоговении. Из-за своей редкости, Том не считал, что подобные видения смогут стать его слабостью и как-то обленить или же затуманить верный путь, так что позволял себе в полной мере наслаждаться тем, что видел.       Среди подобных сладких снов стоял один, который Том запомнил особенно хорошо: в нем было лишь поле пшеницы, залитое летним слепящим светом, пронзительная синева неба и бесконечная свобода. Обнаружив себя в окружении этого пейзажа, Том был в недоумении, насколько обыденным был очевидно счастливый сон. Несмотря на странность, природа все еще действовала на парня умиротворяюще, так что он решил насладиться этим странным стечением обстоятельств. Нырнув в золотые колосья, Том вгляделся в небесный простор, пользуясь тем, что во сне колосья не кололи, а солнце не ослепляло. Мирный шелест ветра и далекое пение птиц убаюкивало, и Тому пришлось приложить усилия, чтобы не уснуть во сне. С очередным вдохом полной грудью Том кристально ясно осознал, что невероятное чувство покоя и удовлетворения ему принёс далеко не идиллический пейзаж, а, в первую очередь, самоощущение. Будто Том-во-сне больше ни капельки не боялся смерти и забвения, будто его достижений хватало на несколько жизней и ему больше не надо было никому ничего доказывать и ни с кем бороться. Будто он наконец объял вечность.       После этого он проснулся со слезами на глазах, впервые почувствовав, как счастье может быть горьким. Было ли оно таковым оттого, что реальному Тому предстоял долгий путь до Тома-из-сна, или же потому, что реальность стремительно скрадывала насыщенность и подробность видения, было неясно. Все раннее утро Том потратил, чтобы навсегда удержать в голове стремительно утекающий образ.       С тех пор он больше не видел подобного сна, вплоть до очередного забытья после бомбежки. Обнаружив себя у кромки поля во второй раз, Том скривился от досады. Он не чувствовал себя всесильным и свободным, как в первый раз, и посчитал, что тому виной пережитый стресс.       «Конечно, о какой силе может идти речь, когда я мгновение назад трясся из-за жалких магглов в окружении еще более жалких магглов в чертовом подвале. После этого та картина, видимо, становится слишком нереалистичной даже для сна», — горько подумал Том, отвернувшись от золотого поля.       Там его ждало то, чего, Том был уверен, не было в прошлый раз. На опушке леса стоял небольшой двухэтажный кирпичный домик в окружении сада. Что было более удивительным — в этом саду работал человек. Издалека Том не мог рассмотреть подробности его внешности, но, судя по фигуре, это был кто-то взрослый. Заинтригованный, Том направился к этому саду.       Несмотря на то, что приближение Тома было заметным, человек — молодой мужчина — не прерывал своего дела. Он подстригал веточки яблони, сидя на стремянке, и насвистывал незамысловатую мелодию. Его лицо частично скрывалось в тени соломенной шляпы, и оттого еще сильнее приковывали к себе внимание множественные белые шрамы, расчерченные на загорелой коже на всех видимых участках. Том выдохнул с облегчением, когда заметил волшебную палочку среди садовых инструментов, свисающих с пояса комбинезона.       «Если бы он оказался обычным магглом-фермером, я бы не вынес этого издевательства», — подумал Том. Вслух же он поприветствовал незнакомца: — Добрый день, меня зовут Том Риддл. Могу ли я немного отвлечь вас?       Мужчина перестал насвистывать и повернул голову к Тому. Окинув его быстрыми взглядом, он, видимо посчитав, что говорить сверху вниз не очень прилично, вернул секатор на свое место и спрыгнул со стремянки. — Здравствуй, Том Риддл. Меня зовут Гарри и я буду рад принять тебя в гостях, — мужчина дружелюбно улыбнулся и обвел рукой дом и сад.       Вблизи Том мог видеть, что Гарри примерно тридцать лет, возможно чуть больше. Вокруг его глаз и на лбу прорезались морщины, но наблюдательный Том сказал бы, что они были ранними и появились оттого, что Гарри много улыбался и много хмурился. Но что больше всего привлекало к себе внимание — это насыщенно зеленый цвет глаз мужчины. Том не видел таких глаз в реальности и не знал, является ли это следствием того, что они находились во сне, или же потому, что Гарри был магом. Но, в любом случае, Тому понравился этот цвет. — Как же я могу быть гостем в своем же сне? — позабавленный, спросил Том. Ему было интересно, как Гарри отреагирует на такой вопрос. Удивится ли, узнав, что он — всего лишь часть сна? Обычно, если Тому снились другие люди, все они участвовали в определенном сюжете, так что он не общался с ними так непринужденно. — Ты не гость в своем сне, как и я не гость в своем. Но вышло такое совпадение, что наши сны сегодня пересеклись, — безмятежно ответил Гарри, присев на ступеньку стремянки, — как и как ни посмотри, этот дом и сад я придумал сам — а значит, что он мой, — добавил он, с теплотой оглянув место.       Сердце Тома забилось чаще. Пусть слова Гарри могли быть такой же придумкой его подсознания, как и все во сне, он не мог исключать вероятности, что он действительно делил сон с реальным человеком. Это объяснило бы то, почему образ Гарри такой четкий и подробный, хотя Том точно никогда не встречал его в реальности. Да и если Гарри-в-реальности был магом, как и Том, то для магии не было ничего невозможного. — Значит, вы — настоящий человек? — уточнил Том. — В данный момент, настолько же настоящий, как эти деревья и небо над головой, что немного, учитывая, что это иллюзия, — лукаво улыбнулся Гарри, — но если ты о том, лежит ли где-то в реальности мое тело, то несомненно.       Тому показалось странным то, как Гарри решил выразиться, но эта мысль быстро была вытеснена шквалом других, быстро сменяющих друг друга мыслей. Осознанные сновидения не были чем-то удивительным для тех, кто освоил основы организации ментального пространства — первый шаг в изучении окклюменции и легилименции, но соединяться с чужим разумом вот так вот — это был уровень, который Том пока не мог постичь. — Остынь, Том. Я даже отсюда вижу, как твоя голова сейчас задымится. Ты же этого не хочешь? Знаешь, как легко во сне что-нибудь материализуется, если вложить в это много мыслей. — А почему вы так спокойны? Разве это не удивительный феномен? Или для вас это не в первый раз? — зачастил Том, наполовину обращаясь к себе самому. — Нет, впервые. С возрастом, хорошо это или плохо, я разучился удивляться. Но что я точно знаю — именно сейчас ты все равно не найдешь ответы на свои вопросы. Так что почему бы тебе не отдохнуть, раз ты так устал?       Последний вопрос заставил Тома остановиться. — Я не говорил, что устал, — резко ответил Том, не понимая, откуда Гарри это взял. Неужели во сне он выглядел так же плохо, как в реальности? Том быстро удостоверился, что прилично одет, а его руки чисты. Он еле удерживался от того, чтобы пощупать свое лицо. Все равно без зеркала мало что можно было понять, а позориться Тому не хотелось. Он и так сгорал от стыда при мысли, что ничего не скрывает его впалые от недоедания щеки, синяки под глазами и лопнувшие капилляры белков. И это на фоне загорелого, пышущего жизнью Гарри. Том знал, что не виноват в том, что так выглядит, но также знал то, что вид этот жалкий. Презрение и жалость были одинаковы плохи, и потому Том посмотрел на Гарри с вызовом, готовый отбивать любую реакцию. Но тот встретил его ни с тем, ни с другим. — Не говорил — это правда. И ты даже не выглядишь так, будто бы тебе нужен отдых. Но чтобы ты ни говорил и как бы ни выглядел, тот факт, что ты оказался в этом сне значит, что ты действительно устал, — сказал Гарри, перестав улыбаться. Без постоянной улыбки он казался старше; лукавый блеск в глазах исчез, оставив на показ такую же застарелую усталость, какая, видимо, выдавала и самого Тома.       Подросток быстро сдулся. После интереса, восхищения, стыда и злости осталась только тяжесть, с которой он пришел из реальности. — Пойдем в дом. Я ужасно голодный и приглашаю тебя разделить обед. Конечно, он не насытит в реальности, но во сне — вполне, — сказал Гарри и, не дождавшись реакции, направился к дому.       Том молча последовал за мужчиной. Перспектива обеда немного подняла настроение, пусть Том в этом не признался бы. Пока они шли, он думал, как Гарри мог бы выглядеть в реальности. Сменяли ли обноски его комбинезон, покрывала ли сажа его кожу, как загар сейчас, скрывались ли за шрамами свежие раны? Был ли он голодным, изможденным или вдрызг пьяным? Или же ничего во внешности его не выдавало, и ад был в его голове, где-то за пределами их общего сна? Мысли об этом не заставили жалеть Гарри или злорадствовать ему, но приносили неожиданный покой от того, что, возможно, он действительно понимает Тома.       Дом Гарри был обставлен просто, но практично. Первый этаж разделяли гостиная с ныне холодным камином и кухня-столовая, куда сразу направился мужчина. Том сразу отметил новизну и качество отделки и мебели — что мало говорило о хозяине дома, ведь во сне можно было представить себе все, что угодно. Куда больше рассказывали о Гарри разбросанные тут и там личные, по-видимому дорогие сердцу, вещи. Том по привычке начал запоминать увиденное и пытаться это анализировать, но каждая следующая мысль делала голову тяжелее и тяжелее. Том будто наяву слышал, как Гарри снова спрашивал: «Почему бы тебе не отдохнуть?». В реальности подросток нашел бы тысячу и один ответ, почему нет. Но ведь сон для того и нужен, чтобы отдыхать?       К тому моменту, как Том занял один из двух свободных стульев у обеденного стола, Гарри закончил умывать руки и лицо в кухонной раковине. Без шляпы его чёрные волосы топорщились во все стороны, добавляя образу беспечности. Обычно подобное отталкивало Тома, особенно после общества прилизанных слизеринцев, но именно здесь и сейчас не было ничего естественнее растрепанного Гарри, одним своим видом излучающего завидную расслабленность. — Ну что ж, начинаю готовить, — широко улыбнулся мужчина, поправив уже закатанные рукава рубашки. Потом он, к пущему удивлению Тома, начал небольшую разминку, заставляя того сомневаться в значении слова «готовить». — Зачем готовить во сне, если можно представить? — спросил Том, решив проигнорировать странный ритуал. Он сам редко грезил о еде — в этом не было смысла, где бы он не находился, по разным причинам. Но даже представленная еда была вкусной, если можно было хорошенько припомнить её вкус из реальной жизни. — Если совсем уж ничего во сне не делать, то он быстро наскучит. Да и еда так вкуснее получается. Кто знает, может мозгу легче воссоздать вкус, когда сосредотачиваешься на его составляющих? А может мне только кажется, что так лучше, — просто ответил Гарри, когда закончил разминаться. Подмигнув Тому, он повернулся к плите и взял палочку на манер дирижера.       По мановению руки, сначала в кастрюлю из воздуха полилась вода. В этот же момент вспыхнули огненным цветком конфорки. Потом ожили ножи и доски, висящие на настенных крючках. Стройным рядом из ящика маршировали овощи, переходя к прыжкам с возвышения на возвышение, пока не достигали столешницы. Проходя через водопад из-под крана и овощечистку, они попадали под мерно опускающееся лезвие ножа. Но и это не было их финальным назначением. Нарезанные кусочки по дуге летели прямо в закипающую воду, добавляя к ритмичному стуку ножа такое же частое мягкое бульканье.       У Тома разбегались глаза. Он никогда не задумывался о том, как готовят волшебники, хотя и знал, как прилежный ученик, базовые бытовые заклинания. Что-то ему подсказывало, что обычно процесс проходит не так. Гарри нельзя было обвинить в непродуктивности, но заклинания могли быть рациональнее. И все же… было весело. Стук, звон, бульканье, шуршание и журчание — все сливалось в настоящую кухонную симфонию. В какой-то момент в танец включалось все больше кухонной утвари и ингредиентов, так что за всем сложно было уследить даже со стороны — тем более со стороны. — Можно ли считать, что это вы готовите еду, если вы даже не прикасаетесь к ингредиентам? — поддразнил Том, когда Гарри закончил делегировать всю необходимую работу магии. — Я бы не стал принижать важность грамотной организации, молодой человек! — наигранно поучительно сказал Гарри, развернувшись к Тому. Это выглядело особенно комично, когда нарезанные овощи продолжали лететь из-под ножа в сковороду. Том не сдержал слабой улыбки. Гарри подмигнул подростку и начал оркестровать ножами и лопатками с еще большей театральностью.       Вскоре представление закончилось. Все нужные приготовления были закончены и будущие блюда тихо скворчали или булькали на плите. Том словно очнулся от транса, сам не заметив, как увлекся импровизированным представлением. Пусть он любил изящность и точность заклинаний и в форме, и в результате, было что-то захватывающее в том, как хаотично и энергично колдовал Гарри. Словно волшебник из детской книжки, которая умудрилась попасться Тому в глубоком детстве, задолго до того, как он узнал что-либо о настоящем магическом мире. — А вы в реальности тоже владеете беспалочковой магией или же это все, — Том указал взглядом за спину мужчины, — работает потому, что мы во сне?       Том не мог не отметить, что в какой-то момент и палочка зажила своей жизнью, будто она была такой же частью реквизита, как и ножи с лопаточками. Магия ощущалась слишком реальной, чтобы списать все на иллюзию. — В какой-то мере, да. Пусть обычно мне и не приходилось таким образом колдовать с весельем. Конечно, в это месте очень помогает воображение, но, как ты заметил, этот сон не совсем обычный, так что самое реальное здесь — настоящее. — А… — А вот и первое, — Гарри перебил новый вопрос Тома, парой жестов ладонью отлевитировав две пиалы, куда черпак уже наливал ароматный суп.       Несмотря на яркое представление, блюдо оказалось простым — куриным супом с овощами. И все же от него исходил такой чудесный аромат, что Том быстро проглотил свое недовольство по поводу перебитой фразы и решил, что ничего страшного не произойдет, если он ненадолго отложит разговор.       Как оказалось, это было ошибкой. Жаркое из свинины было еще более заманчивым, а после плотной трапезы парня неумолимо стало клонить в сон. — Это нечестно, я толком ничего не успел узнать об этом феномене, — сердито буркнул Том, сверля глазами довольного и сытого Гарри. Мужчина умудрялся постоянно бесхитростно его отвлекать, и пусть Том согласился, что ему стоит отдохнуть, узнать хоть немного о необычным сне он считал своим долгом. — Я уверен, что в школе у тебя будет полным полно возможности покопаться в книжках и найти ответы на свои вопросы, — отмахнулся Гарри. — Лучшим завершением отдыха, после прогулки и еды, было бы немного подремать, как думаешь? Можешь прилечь в спальне на втором этаже, я пока посижу на веранде.       Том согласился только потому, что не хотел неизящно отрубиться прямо за обеденным столом. Собрав остатки энергии, он без спешки поднялся и поблагодарил Гарри за еду. Мужчина улыбнулся и кивнул, после чего тоже встал. Пока он с помощью уже привычных жестов заставлял посуду мыться самой, Том застыл в неуверенности. — Мы еще встретимся? — спросил подросток, убеждая себя в том, что надежда в его голосе исключительно потому, что проводить исследования лучше с кем-то знакомым и способным. — Если это случилось однажды, то может случиться еще раз, — ответил Гарри, когда последняя чистая тарелка заняла свое место. Он снова смотрел на Тома — спокойно и уверенно. Без страха, как это делали те, кто перешел Тому дорогу, без благоговения, как те, что стали свидетелями его потенциала; без снисходительности или же безразличия, как взрослые. Видел ли Гарри перед собой обычного подростка, к которому он отнесся с таким же уважением, с каким бы отнесся к любому незнакомцу, еще не сделавшего ничего, чтобы это уважение потерять? — И все-таки это нечестно, — с грустной улыбкой сказал Том, прикрыв глаза. — Вы выглядите куда бодрее меня. Разве вам не надо тоже проснуться? — добавил он, не ожидая ответа, и потому не заметив, как Гарри на мгновение удивился этому вопросу. — До встречи, Гарри. — Береги себя, Том.       Лежа на кровати, Том ощущал приближение пробуждения. Глаза уже невозможно было держать открытыми, и парень просто ощущал: мягкость подушки и матраса, тепло легкого ветра, залетающего в окно и приносящего с собой запахи сада. На веранде начало поскрипывать кресло-качалка, и вместе с тем послышалось, как Гарри снова что-то тихо напевает про себя. Эти незамысловатые звуки убаюкали Тома, и он не заметил, как уснул.       Пробуждение в реальности, как и ожидалось, было безжалостным. Нянечки и воспитатели тормошили детей, чтобы подняться наверх. Тело Тома затекло от сна на холодном и жестком полу в неудобной позе. Глаза не сразу адаптировались к полутьме после солнечной картинки сна. На контрасте с подвалом приюта, дом Гарри стал казаться нелепой придумкой — новым видом кошмара, куда более жестоким, по сравнению с обычными.       И все же в голове Тома продолжала крутиться незнакомая мелодия, и "береги себя", сказанные голосом, что он никогда не слышал до этой ночи.