Тю тю

Коммуна Вьё-Мулен, Франция

23.05.1985

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тео устал считать, он даже не умел до стольки! Получилось много, и ещё пару пальцев на правой руке — левая была занята, он в ней сжимал пряжу. Мама утром выбирала, из чего вязать новые носочки, а потом ушла к мадам Лян, а Тео сказала, чтобы никуда не ходил, сидел возле камина и смотрел за Паскалем. Поэтому Тео скучал в кресле, болтая ногами, а Паскаль лениво его охранял на полу, изредка шевеля усами и довольно потягивая когтистыми лапами. Он был хитрый, Тео его даже боялся лишний раз погладить, поэтому за пряжей пришлось смотреть в оба. Паскаль вдруг дёрнул ушами — скрежет замка и скрип тяжелой двери его окончательно разбудил. А Тео, не помня себя от счастья, бросился в коридор, совершенно забыв про пряжу. — Мам! Мам! Мам! Эхо вторило ему, как вьюнки над рапсовым полем. Тео побежал со всех ног: мамы так долго не было, что он даже успел поверить, будто кто-то украл время, заколдовал — наверное, тот злой друид из сказки — Тео не сомневался, ведь мама его никогда не обманывала. — Мой милый, не упади, молю! — Ее голос вмиг заполнил стены старого дома. — Мам! — Что такое, почему ты так мчишься? Меня не было всего полчаса, mon chou, — она распростерла руки, и Тео бросился в ее объятия. У мамы была красивая мантия, которая вмиг накрыла их обоих, как волшебное облако — мягкое, невесомое, закрывающее от всего мира. — Мамочка, ты так долго… — Ах, мой маленький глупенький цыплёночек, — Она улыбнулась, целуя его кудрявую макушку. — Я бы все отдала, чтобы для меня полчаса снова казались вечностью. — Я не цыплёночек! — Тогда почему ты прячешься у мамы под крылышком, м-м-м? Une-deux! — Она весело засмеялась, когда Тео с досады поджал губы, и ещё крепче прижала его к себе.

* * *

Настоящее время

Деревня Шиптон, Англия

26.08.1999

— …я не знаю, где твоя бритва. Ты же, кажется, брал ее с собой на Гриммо неделю назад? Алло? Рон? Гермиона раздраженно отпрянула от телефона — связь начинала сбоить и периодически глушила жутким свистом и шумом. Неудивительно вообще-то, в такой глуши… По пути от полуразрушенной часовни, в которую Гермиону занес министерский портал, ей встретились только ржавый велосипед и парочка местных жителей, прогуливающихся неподалеку. А минут десять спустя стало ясно, что самой модной техникой в этих краях были разве что таксофон и один телевизор, по которому за символическую плату вечерами показывали футбол — и то, если, конечно, верить затертой вывеске деревенского паба. — … не помню… придется иск… ты добр…сь? — Да, Рон! Да! Ты слышишь меня? Я уже в деревне, но еще не нашла его дом, — Гермиона силилась расслышать хоть что-то. — Надеюсь, обернусь за час, не дольше! — Я хо…л с тобой, но ты же… Робар…с не отпусти… Нотта, наверное… нет просто. Шум с каждым шагом делался все невыносимей, и Гермиона даже залезла на старую скамейку, чтобы попытать удачу повыше. — Рон, связь тут ужасная, я тебя практически не слышу. Я сегодня вернусь чуть пораньше, хорошо? Телефон выплюнул в ухо очередное ругательство. — Да, мама будет… Норе… пригот… любим… Давай… не как обычно! Целую! Целует. Не как обычно. Не знай Гермиона, что Рон имел в виду, могло бы даже показаться чем-то романтичным. Она простонала, сощурившись от резкой боли, сдавившей затылок. Почему-то в последнее время голова болела чаще и сильнее. Возможно, виной тому была старая карга Филдуэйк, которая заставляла Гермиону заниматься бумагомарательством уже второй месяц. А возможно, потому что слова «как обычно» голосом Рона звучали в голове даже когда того не было рядом. У этой его фразы был приблизительный перевод: «Ты всегда задерживаешься на работе, а до этого ты год доучивалась в Хогвартсе, и мы вроде бы вместе, но почему-то бываем друг с другом не чаще, чем Сэр Николас на охоте для безголовых». Да. Именно. Безголовых. Примерно так и ощущались последние два месяца. А еще все было медленным, липким, неясным и мутным — как участь пчелы, застрявшей в джеме. Однажды глядя на такую вот жертву обстоятельств в один из особенно жарких дней в Норе, на то, как та тщетно брыкалась, жужжала, все глубже и смертельнее залипая в сиропе, Гермиона вдруг ощутила себя на ее месте. И тогда захотелось плакать, а потом стало стыдно за то, что захотелось плакать. И в этом замкнутом круге она пребывала все лето, которое уже подходило к концу, в отличие от горы бумажной работы, которую взвалила на неё Филдуйэк. Нет, жаловаться было глупо, если учесть, что Гермиона сама согласилась на это. Ее ведь никто вынуждал сразу после блестяще сданных Ж.А.Б.А. поступать в Бюро распределения домашних эльфов. Ее не заставляли решать проблему отвратительного к ним отношения. Ей никто не подавал на завтрак чувство вины с зелёным горошком, будто она, Гермиона, и вправду могла бы работать чуть меньше и чуть больше времени уделять Рону. Он справедливо обижался, хоть и не говорил об этом напрямую: Гермиона и сама понимала, что ей стоило целовать его по утрам чуть чаще, стоило улыбаться при виде его чуть шире, стоило чуть громче говорить ему о том, что она его любит. Это все стоило ей… сил, которых почему-то не было. И вот так все возвращалось на круги своя, и Гермиона начала понимать, что ещё немного, и круги пойдут по воде — потому что впору было утопиться, в первую очередь, разумеется, из-за Филдуэйк. Но та, пожалуй, была даже права: чтобы хоть как-то сдвинуть с места старое законодательство в отношении эльфов, нужно было иметь весомые аргументы и заручиться мнением самих домовиков. Гермиона с жуткой неловкостью вспоминала свою невероятную историю с Г.А.В.Н.Э., ей до сих пор было стыдно перед теми эльфами, которых она своими «подарками» чуть на тот свет от горя не отправила. А впрочем, это было хорошее воспоминание, от него веяло теплом и детством. И в последнее время такие воспоминания Гермиона особенно ценила. К слову, о ценности… В потертой кожаной папке, которую она прижимала к груди, уже скопилось целых пять «интервью», взятых у домовиков разных семей. Первым, конечно же, Гермиона расспросила старого Кикимера: тот долго сетовал, что ему при новом хозяине не отрубят голову по причине немощи и старости, и что ему придётся «сдохнуть в кладовке, как плешивой крысе», в то время как все его предки останутся торжественно плесневеть над лестницей Гриммо. Затем Гермионе удалось увидеться с эльфом, служившим бабушке Невилла. Та заявила, что ее домовик в любой момент может быть освобождён от своих обязанностей по собственной воле, ведь у неё есть внук, который точно не оставит ее в старости. Домовик охотно кивал, полируя дорогой мундштук, а потом едва подавил смешок, когда его хозяйка напоследок добавила: «…да, правда, проку с того? От Невилла временами пользы меньше, чем от домовика, черт подери!» После этого Гермионе удалось ещё записать более-менее ценное мнение домовика, принадлежавшего когда-то Скримджеру. А сразу после ей и вправду повезло: эльфы Малфоев, освободившиеся с отъездом хозяев примерно полгода назад, осмелев и воодушевившись, предложили немало толкового, и Гермиона едва успевала записывать все, о чем те наперебой говорили. Напоследок МакГонагалл, будучи уже полноправным директором разрешила Гермионе поговорить со школьными поварами, но у тех не нашлось, на что пожаловаться — они только попеняли самой Гермионе, что та когда-то чуть не лишила их дела и крова своими вязаными шапочками. И с этой вот хилой папочкой, крепко прижатой к груди, Гермиона отправилась сюда, в Шиптон, в надежде, что сумеет получить ещё одно и вправду ценное мнение. Вот только хозяин домовика не отвечал на министерские уведомления и запросы уже две недели, но Гермиона была уверена, что эльфа оставили одного на хозяйстве. Ей, конечно, было неловко вторгаться в чужой дом без ведома, но бумажки для Филдуйэк могли понадобиться на днях. К тому же, Гермиона довольно неплохо знала того, к кому так внезапно собралась «в гости». Нотт Холл, по словам Тео, был так же спрятан от глаз живущих по соседству магглов, как и Гриммо, и Нора, и дома многих других волшебников. Рон помог — Гермиона знала, как добраться: двести ярдов на юго-запад от отделения почты, затем пройти в каштановый пролесок и шагать вплоть до каменного моста через мелкий ручей, перейти его, а после в просвете между двумя старыми вязами уже будет виден дом. Гермиона хорошо запомнила дорогу и, оказавшись в том самом пролеске, взмахнула палочкой: ее Патронус мерцающим силуэтом проплыл вперед, виляя меж стволов вязов и вересков. Петлять по заросшей тропе пришлось не дольше десяти минут, пока до ушей не стало доноситься журчание воды, а спустя еще минуту перед глазами предстал и каменный мост. Он был совсем маленький, обросший мхом и плющом, и два взрослых человека даже не смогли бы разминуться, оказавшись на нем одномоментно. А впрочем, и каменистый ручей под ним не отличался глубиной — фут, не больше — и мост стоял здесь лишь по той причине, что никому не хотелось намочить ноги. Шагнув на гребень моста, Гермиона застыла, глубоко вдыхая прелый воздух: птицы кричали где-то высоко в кронах, запах сырой земли и лесного ручья смешивался с разноцветьем, доносившимся с полей маггловской деревни. В этом лесу, стоя на вековых камнях, время ощущалось как будто иначе. Здесь вообще было… хорошо. Гермиона поймала себя на мысли, что, не будь этого задания, она была бы не прочь отдохнуть где-то здесь, в Шиптоне, недельку-другую: снять крошечную комнату у магглов в старом каменном доме, чтобы просыпаться под звонок велосипеда или скрежет старой почтовой машины, которая, должно быть, забиралась в эти края не каждый день. Здесь не было того шума, который преследовал Гермиону в Норе, не было тех запахов и голосов, которые почему-то всегда сновали рядом. Даже в их небольшой с Роном квартирке в Лондоне Гермиона ощущала что-то навязчивое, что-то душащее — как будто это «что-то» садилось с ней рядом каждый раз, когда она приходила домой, и начинало ныть о том, как тяжело этому «чему-то» жилось. Гермионе хотелось накричать на невидимое нечто, стукнуть, заколдовать Летучемышиным сглазом, чтобы оно не возвращалось. Но у Гермионы после возвращения из Хогвартса не хватало на это ни сил, ни времени. А ведь восьмой год в стенах старого замка казался ей даже счастливым. Куда же кануло это «счастье», стоило ей вернуться в Англию? Мысли бились внутри, как ручей под мостом — об острые камни. Голова закружилась — это наверное, от свежего воздуха. И Гермиона потянулась к воде, от которой даже сейчас, в жаркий августовский вечер, веяло прохладой. Пальцы пробовали новые ощущения: резвый поток приятно холодил кожу, приводя в чувство, отчего тут же потянуло умыться, прогнать с себя наваждение собственных мыслей. Пару раз плеснув в лицо, Гермиона на мгновение ощутила что-то легкое, такое приятное и хорошее — она жадно зачерпнула ладонью еще и еще, и не сразу заметила в прозрачных потоках… Гермиона в ужасе взвизгнула, отпрянув от собственного испуганного отражения. В глубине среди острых камней и вихрей песка, смешанного с илом, струилась кровь. Это точно была кровь. Она вилась уродливой змеёй, утягиваемая течением. И смотреть, откуда она взялась, было до ужаса страшно. До вмиг сжатых кулаков. До пульсирующей боли в висках. До мути на языке. Но страх тут же сменился стыдом, и последний, как всегда, победил, вынуждая поднять голову и вглядеться в глубину леса. Гермиона не сразу заметила там, за густым орешником, чей-то силуэт. Главное — не привлекать к себе внимание. Не издавать ни звука. И держать палочку наготове. Шаг вправо, тихий, почти беззвучный, чтобы лучше рассмотреть того, кто прятался совсем неподалёку… Гермиона, сморщившись, не сразу поверила увиденному: выше по ручью, ярдах в десяти, на самом его берегу сидела женщина. В старом чепце, из-под которого свисали вниз мокрые не то от брызг, не то от пота седые волосы, в затертом длинном платье с грязным, дырявым передником. Она усердно стирала белоснежную рубашку, из которой стекала кровь. Нет, такое не могло просто показаться. Нет-нет. Это что-то… Гермиона подалась вперед в тщетной попытке разглядеть ее лицо: та не поднимала головы от рябой поверхности ручья, все так же сминая в ладонях намокший ком рубашки. Сомнений в том, что это была магия, не осталось. Взмахом палочки Гермиона хотела было подозвать свой Патронус, но тот померк у неё на глазах. Ничего. Она сможет. Ещё разок. Ну же. «Экспекто Патронум», — но на конце палочки промелькнул крошечный огонёк, а едва слышный шёпот раздался оглушающим эхом вокруг. Это была магия. Незнакомая Гермионе. Внутри все свело от страха, ведь из ловушки, а в этом не было сомнений, выбраться одной было практически невозможно. Но Гермиона попытается. Она не будет сдаваться вот так легко. Сердце подступило к глотке и билось где-то там в удушающем ритме. Ещё шаг, теперь уже к самому краю моста. И вот тогда старая прачка тоже заметила Гермиону с вытянутой наготове палочкой. Может быть, все это — просто иллюзия? Или галлюцинации? Или черт знает что! Но Гермиона не отводила взгляда. А вдруг на нее никто не собирался нападать? Вдруг, это маггл? Нет-нет, что за глупости! Магглы все там, в деревне. А эта женщина так странно одета, и еще эта проклятая рубашка в ее красных замерзших руках — слепяще белая — откуда тогда в ручье кровь, окрасившая воду так густо? Магия. Мрачная. Пугающая. Замершая над этой чертовой речкой. Один крошечный шаг назад. Гермиона отчаянно боролась с желанием трансгрессировать отсюда прямо сейчас, вот только эта женщина, кем бы она ни была, не собиралась нападать. И только кровь в ручье не давала покоя мыслям о том, что Тео не отвечал на письма уже вторую неделю. Нет, нельзя сбегать. Кто, черт возьми, знает, чем могут обернуться потерянные минуты, пока Гермиона будет звать на помощь Гарри или Рона? Нужно решиться. Просто решиться и сделать уже хоть что-то. Думай, Гермиона, думай! — Кто вы?! Ее голос, рваный и испуганный, казался чужим и потусторонним. Однако ответа на ее вопрос не последовало. — Я не собираюсь нападать на вас, кто вы?! Женщина, все это время не сводившая глаз с Гермионы, вдруг переменилась: она медленно поднялась, отжимая замерзшими руками промокший передник и юбку. Рубашка соскользнула в воду и, подхваченная течением, поплыла к Гермионе, цепляясь за острые камни ручья. Кровь раскрасила его, как в самых страшных кошмарах, темные кроны вязов закрыли собой последние просветы вечернего неба, и в лесу стало в один миг темно и холодно. И вот тогда раздался страшный крик. Жуткий, надрывистый, оглушающий… Сквозь всполохи мыслей и бешено бьющегося сердца Гермиона вспомнила о банши, и, осененная догадкой, вмиг прижала ладони к ушам. Ее драгоценная папка упала, выплюнув содержимое белым бумажным вихрем. И словно ожидая этого, банши бросилась к мосту, протянув покрасневшие руки к пятящейся Гермионе. Но она не успела даже вскрикнуть и нацелить палочку… потому что в ту же секунду потеряла равновесие: сознание предало в самый нужный момент и не вспомнило, что каменный мост был совсем невелик. Гермиона падала медленно и долго, и в голове, помимо страха и беспомощности, вновь так некстати, так нелепо всплыла погибающая пчела. Гермиона видела, как взмыла в воздух банши, вперившись в неё мертвецкими глазами, точно призрак, дрожащий от несуществующего ветра. Гермиона видела, как чёрные кроны деревьев стали клониться к ручью вслед за ней, протягивая свои костлявые руки-ветви; как птицы взбесившейся стаей ринулись в разные стороны. А ещё Гермиона видела, как высоко подлетела ее палочка, а пальцы отчаянно тянулись за ней, но так и не смогли зацепиться. А потом стало темно. Нокс…

* * *

Хогвартс

24.09.1998

Как видно, первокурсников из года в год учили не колдовать, а громко орать в коридорах замка. Да так, чтобы у всех вокруг закладывало. Иначе Тео не мог объяснить, почему одиннадцатилетки так истошно вопили в свободное от уроков время, сколько он себя помнил. Себя, к слову, он помнил прекрасно: он уж точно не орал. Это ему ни к чему, ведь он с детства знал, что нужное доносится шёпотом. А самое нужное — без слов. Да и хер со всем этим, ему, лично, нужно было только донести себя до Запретной секции, чтобы, наконец, уединиться в тишине. Туда, кажется, никто в этом году не собирался, к большому счастью Тео. Миновав шумный лестничный пролёт, он с облегчением выдохнул: здесь было тихо. Тео толкнул тяжелые двери библиотеки, привычно кивнул Пинс — та с закрытыми глазами бдила над малочисленными макушками в читальном зале — и беззвучно перескочил через веревочное ограждение Запретной секции. Старые часы показывали без четверти пять — скоро закончатся последние занятия у старшекурсников и у тех, кто как и Тео, прибыл в Хогвартс в звании «восьмикурсников» — это придумали, чтобы не называть их тупыми. Но Тео себя тупым не считал, и небезосновательно: с превосходными С.О.В. было намного проще получить превосходные Ж.А.Б.А., хотя он часто думал о том, что выпускные экзамены ему совершенно не сдались, и что на восьмой курс он подался, конечно же, от скуки. И только от нее. Но в Запретной секции скучать и так не приходилось. Хотя бы потому что никто не знал с уверенностью, что здесь не осталось книжонок, способных откусить читателю пальцы и другие болтающиеся части тела или, например, засосать внутрь в качестве главного героя — где тот сдохнет от драконьей оспы на девятой главе. Нет, конечно, все это была только фантазия Тео, ведь он приходил сюда по своим делам, намного важнее и серьезнее, и о них никому не стоило знать. Ни-ко-му. Тео отвлек странный звук, донесшийся из-за дальнего стеллажа. Неужели кому-то все же понадобилось сюда ходить? Не-е-ет, ну нет же! Это едва ли не последний угол во всем замке, где никто не мешал Тео сосредоточиться на чтении, и вот! Он поморщился, когда его догадки подтвердились: там была девчонка — она, похоже, ревела. Какого дьявола ее сюда занесло?! Сидела бы сейчас на трибунах, вздыхала над тренировкой вспотевших дебилов. Дура. Тео все так же тихо, стараясь не привлекать внимания задремавшей Пинс, прошагал к источнику всхлипов и тут же застыл на месте, словно пытаясь осознать увиденное. Это была Грейнджер. Прижав к груди руки, она давилась слезами, а напротив стояли еще двое, удивительно на нее похожих. Тео осенило: родители, ну да, конечно! У матери тот же строгий взгляд, у отца — та же буйная шевелюра, разве что коротко стриженая. Но вопрос оставался без ответа: что рыдающая Грейнджер с недоумевающими предками-магглами забыли в Запретной секции? Тео потряс головой. Бред. Бред! Наверняка тут разрослась зловонная плесень, которая вызывала галлюцинации. Тронь книжку — и увидишь, как Филча награждают Орденом Мерлина, а Пивз становится директором школы. Или вот как Грейнджер стоит напротив родителей и рыдает. Та, кстати, все еще не заметила, что за ней наблюдали. — Мам… Пап… — Тео оказался прав. Родители отшатнулись от нее, как от прокаженной, и Грейнджер пустилась реветь уже почти в полный голос. Ну, по крайней мере она была настоящей, а не галлюцинацией. Тео меньше всего хотелось, чтобы Пинс вышвырнула его за шум в библиотеке, поэтому он решил вмешаться: — Я не совсем понимаю что тут у вас, но… — он шагнул вперед, чтобы поздороваться, как вдруг родители Грейнджер, заметив его, сделались странно размытыми и начали таять в воздухе прямо как… Он узнал бы это место из тысячи таких же. Шумная речка, старый каменный мост и вечно кричащие птицы. От этого места сдавило в груди, и голова пошла кругом, отчего тут же потянуло заблевать все вокруг. Нет, Тео не позволит. Не сейчас. Никогда. — Риддикулус! Боггарт, вопящий птичьими голосами и пенящийся водой, тут же превратился в ржавый толчок, облюбленный Миртл. Тео как-то раз ваял эссе, прячась от шума в закрытом туалете для девочек, и чуть не присоединился к этой очкастой дуре на том свете — так сильно она его напугала. Грейнджер сейчас смотрела на него примерно так же, как он тогда — на Миртл. Подмывало спросить: «Мы так похожи?!», но вместо этого он, стиснув зубы, резко рассек палочкой воздух, отправив боггарта в «Колдовские метаморфозы чресел во имя утех и приплода». Он развернулся к зареванной Грейнджер — та как будто была не в себе: — Интересно, ты поэтому так хорошо учишься? Наверное сильно ругают за «Выше ожидаемого», — он беззвучно засмеялся, все еще опасаясь гнева Пинс, которую, слава богу, задушил в объятиях вечерний Морфей. Грейнджер все еще приходила в себя и его шутку не оценила. — Э-эй? У меня на тебя времени нет, Грейнджер, шевелись давай, une deux! — Тео пощелкал пальцами у нее перед лицом. Она тут же переменилась, и Тео на секунду даже стало не по себе: от зареванной Грейнджер не осталось и следа — она явно была не в восторге, что ее кто-то застукал в таком жалком виде. — Я на твоё время не претендую, — да, она уже совсем не хотела плакать, лицо стало суровым и непроницаемым. Тео такие лица никогда не нравились. Особенно у девиц, сильно много о себе мнящих. Особенно у такой, как Грейнджер. И дело было вовсе не в чистоте крови, черт возьми. Просто Тео не нравилось, когда на него смотрели укоризненно и заносчиво — так умели только вот такие чулки-всезнайки, у которых в глазах заранее читался дохера остроумный ответ на любое твое слово. — Да, конечно, это ведь я не смог заколдовать боггарта и выл тут напропалую, — он раздраженно хмыкнул. — Знаешь, я не собираюсь вылететь отсюда из-за тебя, Грейнджер. Так что топай к Помфри… А, нет! Лучше пойди к старику Горацио, он тебе плеснет по старой дружбе. И ради бога, не буди Пинс, я сюда пришел по делу, в отличие от тебя. Звук пощечины раздался не просто на всю библиотеку, а на весь замок. Да и черт с ним, со звуком, если бы не было так, мать ее, больно! У Грейнджер была тяжелая рука, кто бы мог подумать — тощая — а отвесила такую оплеуху, что у Тео даже в ушах зазвенело. Он пару раз двинул челюстью и посмотрел на Грейнджер — та как будто сама от себя такого не ожидала и пялилась на него уже не так злобно, как пару секунд назад. Тео скорчил издевательскую улыбку и хотел было ляпнуть что-то, что бы потянуло ещё на затрещину, но позади раздался до боли знакомый скрип правой туфли мадам Пинс. Это был сигнал бедствия, и первой спаслась Грейнджер. Она развернулась, не сказав ни слова, и быстро зашагала к выходу. Пинс возмущенно окликнула ее, но по молчанию в ответ Тео понял, что за шум придется отдуваться одному. Видит бог, он не хотел во всем винить ублюдка боггарта, но так и быть. А Грейнджер была и вправду того… Но об этом лучше никому не говорить, в первую очередь ей самой. Чтобы не получить новую пощёчину, которая очень вероятно станет последней, ведь вторую такую никто не переживет.