Тю тю

Хогвартс

01.03.1999

— ...и что ты ему подаришь? — Тео не то чтобы было действительно интересно, какой подарок Грейнджер придумала для своего рыжего на день рождения. Но любопытство распирало, и еще совсем чуть-чуть — желание сделать выводы и ими насладиться. Это порой было приятнее, чем подрочить. Ну, почти. — Мы гуляли по Лондону в Сочельник и набрели на каток неподалеку от Гайд-парка. Жутко захотелось покататься, а Рон не умеет, и он тогда пообещал, что научится. Так что, дарю ему коньки, — Грейнджер буднично разложила на парте пергамент, перо и чернильницу. — Класс, — без тени иронии протянул Тео, застыв взглядом на суетившемся у стола Флитвике. Он на прошлом уроке намекнул, что этот будет необычным. Правда, ни на кого из учащихся это не произвело должного эффекта, но Тео запомнил и ждал от профессора обещанный «сюрприз». Флитвик, поседевший за последний год еще сильнее, взобрался на небольшой пьедестал, взмахнул палочкой и левитировал странного вида канделябр: вместо свеч на множестве ножек у него позвякивали закупоренные колбы. — Как вы думаете, что перед вами? — пискнул Флитвик, явно предвкушая с десяток поднятых рук. — Воспоминания, сэр, — без восторга ответил Тео, не дождавшись, пока его спросят, за что получил от Грейнджер красноречивый вздох в самое ухо. — Верно, мистер Нотт! Десять очков Слизерину! А как вы думаете, что мы будем делать? Класс замолчал, все еще скучая и украдкой позевывая. Тео решил, что нужно дать шанс проявить себя хоть кому-то, но вверх тянулась, конечно же, только одна рука. И Флитвик сдался. — Прошу вас, мисс Грейнджер, поделитесь своими догадками. — Мы будем изменять воспоминания. — Верно! Десять очков Гриффиндору! — восторженно пискнул Флитвик и продолжил вещать что-то про чары памяти и про известный уже Тео Обливиэйт. Изучать то, что он уже умел, было скучно, нудно и... больно. Вот так удушливо, где-то между ребер, как будто кто-то тряпку-душу выжимал. Тео не так давно услышал, как одна семикурсница назвала своего кавалера «тряпкой»: громко, чтобы слышал весь коридор второго этажа, чтобы даже до дальних портретов долетело. А потом этот самый «тряпка» проревел в башне Астрономии часа два к ряду, а его подружка лизалась с кем-то из старост на один лестничный марш ниже. И Тео почему-то решил, что лучше уж быть «тряпкой». И лучше сейчас на уроке стиснуть зубы и кулаки, но всё-таки не думать о том, что лезло в голову. Правда, сложновато будет, если прикинуть, сколько раз за ближайшие полтора часа прозвучит слово «воспоминания». И Грейнджер как будто думала о том же — Тео только сейчас заметил, как она вся побледнела и задрожала — почти невидимо, но не для него. — C’est quoi ? Merde, ты чего, эй? — он слегка ткнул ее локтем, но это не помогло: Грейнджер, стиснув пальцы, уставилась невидящим взглядом перед собой. — Ну, перестань, ты меня уже пугаешь. — Что? Я сейчас. Сейчас, — она растерянно буркнула себе под нос и вихрем взметнувшись, кинулась прочь из класса. Флитвик только качнулся, как будто его этим вихрем едва не снесло с пьедестала, и недоуменно уставился на Тео в поисках ответа. — А... да она палочку где-то потеряла, сэр. Настоящая растеряха, catastrophe ambulante. Я мигом: найду Грейнджер, найду палочку, вернусь раньше, чем все выучат слово «Обливиэйт», — Тео пропустил мимо ушей чей-то недовольный хмык. — Поторопитесь, мистер Нотт! Эти чары непременно будут на экзаменах! — Флитвик не до конца понимал, что случилось, но репутация Грейнджер, как дорогая страховка, включала в себя и этот случай. Отыскать Грейнджер оказалось просто: она стояла аккурат за тяжелыми дверями класса, вжавшись в стену и тяжело дыша. — Ну, ты даёшь, что случилось-то? Я Флитвику наврал всякой ерунды, — Тео убедился, что рядом никого не было, и попытался заглянуть Грейнджер в лицо. Она была похожа на саму себя в тот день в библиотеке полгода назад. Что-то было не так. Грейнджер потеряла самообладание — заголовок достойный Скитер. — Euh merde, ты заучилась что ли?! Un-deux ! И как будто по щелчку, она подняла запуганный взгляд на Тео: — Просто нахлынуло, дышать трудно, я сейчас, дай мне пару минут. — О-о-о... тут пары минут не хватит. Давай со мной, давай. Вслух. Дважды два? — Что? — ее знатно трясло, но она этого как будто не замечала. — Грейнджер, сколько будет дважды два? — Четыре. — Дальше? — Дважды три будет шесть. — А семью восемь? — Пятьдесят... шесть. — Столица Португалии? — Ли... Лиссабон. — Сколько раз в день в среднем я ругаюсь? — Бесконечно... Тео посмеялся над этим едва слышно, но Грейнджер не выходила из тревоги, охватившей ее. — Так. Нет, не пойдет. Давай, знаешь что? Давай петь! Грейнджер уставилась на него, как на чокнутого. — Первая песня, которая тебе в голову пришла? — Я... я не знаю... «Спайс Гёрлз»? Тео готов был заржать и застонать, но раз обещал... — Начинай! Грейнджер, неловко сжав собственные ладони и слегка покачивая головой, начала навязчивую мелодию, которую Тео подхватил. Спустя два идиотских припева и пары нот невпопад, Грейнджер как будто перестала дрожать, и ее щеки снова украсились ямочками. Тео даже подумал, что эта музыкальная какофония с радио годилась хотя бы на что-то. И что ради этого можно даже иногда терпеть подобное издевательство. — Совсем другое дело, — чуть слышно проговорил Тео, глядя на повеселевшую Грейнджер. Она дышала ровнее и не хватала собственные пальцы до побелевших костяшек. — Ты моя фея крестная, — пробормотала она и слабо улыбнулась, прежде чем обессиленно уткнуться лбом в его плечо. — Наколдовать тебе туфельки? — шепнул Тео, погладив ее по волосам. — Ну, все, идем. А то Флитвик не поверит, что мы палочку искали, которую ты оставила на парте прямо у него под носом. Грейнджер явно хотела воспользоваться моментом и сказать что-то еще, возможно, что-то важное, но из-за угла донеслось писклявое пение Пивза, и тот самый «момент» скоропостижно перестал быть.

***

Остаток урока у Флитвика, как и остаток понедельника, прошел... сносно. Грейнджер еще пару раз мычала себе под нос что-то приставучее с радио, но с Обливиэйт справилась, как и сам Тео, настолько впечатляюще, что бедный Флитвик почти исчерпал словарный запас хвальбы и восторгов. И еще, Тео не мог перестать об этом думать, Грейнджер все время искала его взглядом, цеплялась, как за соломинку — утопающий. Все-таки она была до жути странная. Тео всегда считал, что такого чудовищного прагматика, которая от слова «валентинка» и «свидание» будет хмыкать и закатывать глаза, ничем не пронять. Но, похоже, что-то случилось, и Грейнджер с каждым днем становилась все мягче, все уязвимей, все меньше похожей на саму себя. Тео нравилась новая версия — может быть, потому что она была совсем уж похожа на него. Что бы сама Грейнджер на это сказала? Наверное, что-то вроде: «...у тебя явно выраженный нарциссизм. Тебе нужно лечиться». Кстати, о лечении: нос после драки с Аберфортом уже совсем прошел. Тео в упор отказался идти к мадам Помфри, и Грейнджер даже пыталась его туда силой увести, но дальше взаимных толканий в коридоре и замечания от старосты Пуффендуя дело не дошло. Точно так же оно не дошло и до письма, которое Шушу принесла больше недели назад. Конверт, на котором красовалась марка Алжира, был спрятан в наволочку, и домовики аккуратно перекладывали его из раза в раз, меняя белье. Тео ценил это, и, падая головой в холод подушки, слышал тихое шуршание пергамента. Этот маленький конверт каждую ночь приносил сновидения, от которых хотелось не проснуться утром. Тео был рад, что никто в спальне не слышал его ночных кошмаров и разговоров во снах — Силенцио — едва ли не единственное, за что он был благодарен магии. А сны не оставляли Тео ни на миг, сколько он себя помнил. Они расширялись, прямо как вселенная, и накапливали в себе новые образы и голоса, новые места и новые слова, которые ничего, кроме сдавленной боли, не приносили. Впрочем, она не шла ни в какое сравнение с той, что сковывала сердце и голову, стоило подумать о предстоящей встрече и запрятанном в наволочку письме. Тео бросил быстрый взгляд на часы: без четверти девять. В спальне ещё никого не было, да он и сам в такое время обычно где-то болтался с Грейнджер. Но у неё сегодня в Хогсмиде был праздник: прибыл рыжий на собственный день рождения. Так что увидятся они ещё не скоро. Да и с чего Тео взял, что вообще увидятся? Наверняка Грейнджер задержится в «Трех Метлах» до ночи, а то и до утра. В конечном счете, она так старалась с этим сюрпризом для своего Уизли. И Поттер наверняка не откажется навестить свою Уизли. Слишком много рыжих на один замок. Тео усмехнулся, бросив взгляд на свое отражение в вечернем окне: черная-пречерная голова и вязаный свитер — вот и все, что видели вокруг. Никому не было интереса до того, что было внутри. Никому, кроме, наверное, Грейнджер и еще одного человека... О, эти мысли не давали ни есть, ни спать, ни вздохнуть полной грудью: Тео бессознательно запустил ладонь в наволочку и погладил конверт. Если бы Грейнджер знала о письме, давно бы заставила его прочитать. Но Тео не мог найти в себе сил: они все были брошены на борьбу с каждодневной болью, как будто это письмо — крошечный палач — пытало его самыми изысканными способами. Но малодушничать стыдно, тем более, когда речь шла о том, чтобы не расстроить себя еще сильнее — что за «тряпка» в самом деле?! Тео рывком распечатал конверт. Но, ожидая огромное письмо, он удивился, когда увидел на родном языке и родным когда-то почерком малочисленные строки:

«Тео, Тео... мой дорогой, родной мой мальчик... я не знаю, как себя удержать, чтобы не отправиться в Хогсмид прямо сейчас! Я благодарен тебе за то, что даешь мне этот шанс. Я буду ждать тебя там. С самой ночи. Я буду тебя ждать в «Трех Метлах».

Стиснув зубы, Тео уткнулся лицом в собственные колени. Он будет ждать. Он рад. Как будто в последний раз они виделись вчера и весело попрощались, пожелав друг другу спокойной ночи... Как будто не было двенадцати лет тишины: ужасной, губительной, злой и бесчеловечной! Как будто Тео не остался совсем один, и ему не пришлось жить в таких тоске и горе, что он едва ли дотянул до сегодняшнего дня! Внутри все горело, в горле встал ком и не давал выкричаться — просто слезы катились по щекам. Смазав их кулаком, Тео тяжело задышал: нет, он пойдет в Хогсмид хотя бы для того, чтобы увидеть лицо того, чьего предательство он никогда не сможет простить и забыть. Чтобы спросить, за что он так с ним обошелся?! И почему врал и обманывал, что любил Тео. Что любил маму... — Putain ! Putain ! Putain ! Va te faire foutre ! — закричал Тео что было сил, швырнув подушку в стену, и перья взвились в воздухе, как метель. Сквозь эту бурю Тео не увидел Харпера, мнущегося в дверях спальни: — Че за херня? — он фыркнул пару раз, сдувая с себя перья. — Не твое дело, — едва слышно буркнул Тео, но Харпер был в хорошем настроении и грубость в свой адрес пропустил мимо ушей. — Тебя там в коридоре Грейнджер ждет. Эй! А кто тут приберется?! Но Тео уже не слышал недовольство Харпера, выбежав из гостиной Слизерина в чем был. Грейнджер, румяная с вечернего морозца, уставилась на него: — Ты в порядке? Выглядишь болезненно... — Я? Да. Да, я просто, это... чихнул, — Тео, с трудом соображая, потрепал голову и вытер нос рукавом. — Ты чего? Что-то важное? — Да я не... нет, — Грейнджер улыбнулась. — Я просто не хочу спать, библиотека закрыта... Вот, подумала, вдруг ты захочешь просто, ну, пройтись? Тео все еще не отошел от случившегося, руки слегка тряслись, но слова Грейнджер медленно дошли до него: — Se promener... D’accord, ça sonne bien. Pourquoi pas ? А ты... А чего это ты так рано, м-м? — У Рона и Гарри ночное дежурство. — Сюрприз удался? — Тео не знал, зачем задавал эти идиотские вопросы. Наверное, бессознательно тянул время, чтобы прийти в себя. — Да, Рону так понравился подарок — он обещал, что мы с ним пойдем на каток на Пасхальных каникулах, — Грейнджер светилась от счастья, и Тео захотелось зажмуриться. — Слушай, мне не нравится, как ты выглядишь... Ты точно здоров? Он отпрянул от ее протянутой ладони. — Прямо как Живоглот, — усмехнулась она. — Еще не хватало. — Так, ясно, ты не в настроении, тогда спокойной ночи, — Грейнджер вяло махнула рукой и развернулась на каблуках. Тео незримо пялился ей вслед, пока не раздался внутренний щелчок: Грейнджер сама пришла и позвала на ночь погулять! — Merde ! Je suis un maudit con ! Стой! — крикнул он, догоняя ее. — Прости, я на себя тут... ну, злился в общем. Долго рассказывать. Дай только оденусь — я мигом. Тео умчался за теплой одеждой, растолкав кучку семикурсников в гостиной. В спальне Харпера уже не было, как и беспорядка — вот, и славно. В спешке натянув шарф, куртку и ботинки, Тео снова растолкал тех же семикурсников и выбежал в коридор, где его ждала Грейнджер. — Ну, — он отдышался, поправляя шарф. — Куда пойдем? — А я думала... на улице уже темно, — в ее голосе как будто звучал испуг, и Тео рассмеялся. — Ты что, темноты боишься? Ты, которая ничего вообще не боится, кроме своих... — он осекся, вспомнив, что утром едва вытянул Грейнджер из пучины отчаяния, и боггарт в виде ее предков даже в шутку мог все это усугубить. Но было поздно — она поняла. — Я не их боюсь. Я... — начала она вполголоса, разговаривая с рукавицами, которые ей Тео подарил пару недель назад. — Давай руку, — Тео не нашелся, чем загладить вину, но вытягивать из Грейнджер правду, как бы ни было любопытно, казалось верхом жестокости. Они зашагали к верхним этажам, эхо вторило их быстрым шагам и донесло еще чьи-то из-за угла. — И куда это вы собрались? — протянул появившийся Захария Смит, которого Тео с сентябрьской драки старался не замечать. Грейнджер напряглась и растерялась, а Тео ощутил, как кровь прилила к щекам и к рукам. — А тебя это ебать не должно, иди, куда шел, — не глядя, выплюнул он. — Вы ведь не думаете, что второгодникам правила соблюдать не обязательно? Минус двадцать о... Но Тео не дал ему договорить, толкнув плечом так, что Смит отшатнулся и едва не упал: — Прежде чем снимать с нас очки, вспомни, что я не оба глаза тебе украсил, придурок. За каждые десять очков — удар с левой. И никакая мадам Помфри не поможет тебе выиграть Кубок Школы, урод. — Тео! — шикнула Грейнджер, тряся его за руку, но потная рожа Смита была в тот миг интереснее. — Ей можно куда угодно, а мне можно, потому что я с ней, ясно? А теперь, Бога ради, отъебись от нас. Спокойной ночи, Смит. Тот не успел ничего сказать, а может быть, не осмелился — во всяком случае, сдувался он так же быстро, как возникал — и Тео это полностью устраивало. — У тебя проблемы с агрессией! — гневно прошипела Грейнджер чуть позже, но руку его не отпустила. — О-хо-хо, — Тео театрально протянул и ускорил шаг. — У меня этих проблем, дорогая! Да не закатывай так глаза, а то увидишь свой мозг, испугаешься и умрешь! Настроение вдруг взвинтилось до небес, хотелось заорать на все коридоры, чтобы у всех портретов позакладывало. — Тео, я не шучу! Ты мне обещал не драться до конца года ни с кем! — А я хоть кому-то всёк?! — Меня больше пугает то, что ты готов на это, даже если тебя посреди ночи разбудить. Тео только фыркнул: — Мне этому вообще-то учиться пришлось, mon petit bébé. — Как это? — Ну, я же после пятого курса угодил в детский дом. В маггловский в Лондоне. Там драться и выживать — синонимы. Грейнджер вдруг застыла, вырвав руку. Тео обернулся, пытаясь высмотреть что-то в ее напряженном лице. — И ты там был вплоть до магического совершеннолетия? — Ну, да, понятное дело. Как иначе? — он почесал голову, вспоминая серые стены, серые кровати, серую овсянку и такое же серое лицо директора приюта. — Мне очень жаль, — на Грейнджер почему-то лица не было. Странно было видеть кого-то, кому было не все равно. Тео даже не сразу поверил в искренность, только когда услышал, как Грейнджер шмыгнула носом. — Regarde-toi, что с тобой сегодня? — Что-то я совсем расклеилась, — с грустью пролепетала она. Тео не мог выдержать этой пытки, и потому медленно подошел к ней, приобнял за плечи и вытер собственным шарфом щеки и нос, чем ее тут же развеселил. — Видите все? Грейнджер утирают сопли! — Отстань! — она хихикала. — Подожди, а куда мы с тобой пойдем? Тео пожал плечами: — К озеру не хочешь? Там сейчас свежо, и хотя бы видно небо. Грейнджер глянула вокруг: коридоры, ведущие в подземелья Слизерина, освещались только свечами и факелами. Тео их ненавидел, и поэтому обитать в общей гостиной было для него худшим наказанием. — Да. Давай к озеру. Оказавшись на тропинке, ведущей к ближнему берегу, спустя минут десять быстрого шага и полной тишины, первой заговорила Грейнджер: — В детдоме было плохо? — ее голос снова дрожал. — Ну-у-у... как тебе сказать? Putain. C’était l’enfer. Приятного мало, — он вдруг усмехнулся, вспоминая лето перед шестым курсом. — Хотя, например, меня навещала МакГонагалл. Грейнджер с любопытством повела бровью, шагая с Тео след-в-след, чтобы не оступиться на скользких мартовских тропках. — Да, представь, она как-то меня застала после первой драки: нос на пол лица, синяки, костяшки сбиты. Я зуб даю, что в тот миг она Господу одну из девяти жизней отдала. Грейнджер прыснула и, поскользнувшись, схватилась за Тео. — Тише ты, держись крепче. В общем, весело было. Хотя намного веселее стало с приходом Слизнорта на шестом курсе. О, Тео был без ума от этого старого прохиндея. — Я помню, как распирало на ржач, когда ловил на себе его взгляды — и хочется и колется. Наш старик Горацио — чертов глист — в любую задницу без смазки залезет. Так хотел меня в свою коллекцию, но так трясся за свою репутацию. С другой стороны, он старый и сентиментальный такой, на него и злиться не получается. Грейнджер, похихикивая, протянула: — О, боже! Клуб Слизней... Такой кошмар! — Да, этот легендарный цирк должен жить. — А Рон еще обиделся, когда нас с Гарри туда позвали, — Грейнджер замолчала, осознав, что опять сболтнула лишнего. Тео заглянул ей в лицо и усмехнулся: — Мне лучше промолчать, да? — Да, но разве тебя заставишь? — Грейнджер снова расслабилась и устало улыбнулась. Впереди уже показался берег озера: ночи еще были холодные, и снег не везде растаял. Тео вдруг вспомнил, как он любил играть в снежки в детстве. И даже наклонился, чтобы загрести грязную кучу гнилой листвы и сырого снега, но под горячими ладонями это месиво сделалось гадкого цвета ледяным камнем. — Как думаешь, в Лондоне еще останется хоть один открытый каток на Пасху? — задумчиво спросила Грейнджер, точно так же катая уродливый снежок. — Не знаю. — Жалко, если не останется. Мы с Роном так и не покатались. Тео не думал долго. Он как будто совсем не думал. Вместе с тревогой и болью уходящего дня он зашвырнул ледяной ком подальше в озеро с громким плюхом. Точно так же сделала и Грейнджер. И тогда Тео взмахнул палочкой, отчего рябая поверхность воды покрылась хрусткой корочкой вдоль берега и ярдов на десять вперед. Луна, зависшая в грязноватом весеннем небе, перестала колыхаться в отблесках. — Это что? Это то, о чем я думаю? — едва слышно пробормотала Грейнджер, но ответ не заставил ее ждать — Тео трансфигурировал ее ботинки в коньки, как и свои спустя пару секунд. — Тео! — Держись крепче, mon colombe. Взявшись за руки, они со смехом доковыляли до берега, и, ступив на наколдованный лед, едва не рухнули в первые же секунды. Раскачиваясь в разные стороны и хохоча, они нашли равновесие. Тео, подхватив Грейнджер за бок, повел вперед, проклиная волшебный лед за то, что не вышел идеально ровным. Но будь это так, не пришлось бы обнимать Грейнджер за талию, а это оказалось так легко и приятно, что Тео забыл обо всем, что случилось за день. Ее кудрявая макушка маячила перед носом, ее тело подрагивало, но стойко держало равновесие. И Тео, скользнув в крошечную ямку, вдруг почувствовал, каким крепким было это худощавое тело — Грейнджер умудрилась спасти их обоих от падения. — Ouah! Mon Dieu! Comment as-tu fais ? — Тео посмеялся, выдохнув на замерзшие ладони. Грейнджер стояла к нему спиной, ее плечи подрагивали. — Что случилось? Ты ушиблась? Она вдруг резко развернулась — получилось это до комичного эффектно на коньках — но на этом вся «эффектность» закончилась, ведь Грейнджер снова ревела. Тео мысленно сдался: сегодня просто день слез. И еще хуже оттого, что он не знал их причину. А Грейнджер катнулась к нему и снова уткнулась лбом в его плечо. Руки сами собой сжали ее плечи, Тео тяжело сглотнул: в груди что-то нестерпимо жгло. — Мы катались так, — сквозь слезы различил Тео. — С мамой и папой. Я так любила коньки! Мы всегда заходили в кафе на Керзон-стрит, чтобы выпить газировку и съесть пиццу. А потом папа ворчал, что у нас были полные тарелки кариеса! А мама его дразнила и говорила, что он все равно его нам вылечит совсем-совсем не больно! И дома, греясь у камина, мы играли в настольные игры, а по телевизору показывали какие-то дурацкие шоу со смехом за кадром. И это было самое счастливое время! Тео слушал все это и не мог не сравнивать свое счастье со счастьем Грейнджер. Они были похожи. С разными словами и оттенками, с разными именами и лицами, но очень похожи. А ее плечи, вздрагивающие с каждым всхлипом, царапали сердце, и Тео не мог ничего сделать, только гладил ее по макушке и по спине. — Тео... — Грейнджер чуть отпрянула, заглянув ему в лицо. — Я их потеряла. Понимаешь? — Они... — Тео не смог договорить — заплаканное лицо напротив не выдержало бы лишних слов. — Нет. Нет-нет. Они... сейчас в Австралии. Живут в окрестностях Сиднея, лечат детям зубы... и не помнят обо мне. — Что?... — Я стерла им память. Я сама это сделала! Думала, что смогу защитить, спасти... Тео ощутил, как внутри что-то рухнуло: от осознания, пролетевшего перед глазами тонкой пленкой воспоминаний — с самого первого дня их с Грейнджер знакомства вплоть до сегодняшнего злосчастного урока у Флитвика. До хрусткого льда под ногами. Грейнджер несла в себе эту ношу. И Тео не мог с точностью сказать, что чувствовал: жалость? Сострадание? Ужас от ее решимости? Грейнджер была сильнее его. Вот это он ощущал очень остро. И эта сила, как и любая другая, не приносила счастья тому, кто ею обладал. — Ты больше не виделась с ними? Не пыталась восстановить память? — выдавил он и заметил, с каким отчаянием она вглядывалась в него, как будто боясь осуждения. — Я была там. И заклинание не помогло. Ничего не помогло. — Поэтому ты дни и ночи проводишь в библиотеке? — Да. Я ищу хоть что-то. Может быть, забытый ингредиент для зелья. Или особое заклинание... — И ничего. Да? — Да. — Все получится, — он и сам не понял, почему это сказал. Просто чувствовал, что так будет. — Правда? — в лице Грейнджер было столько надежды, что сказать «Нет» мог только кто-то в край конченый. — Правда. И она расплакалась. Схватила его за обе ладони, прижала их к груди, скривила лицо так, когда ревели по-настоящему, а не чтобы понравиться парню или надавить на жалость. — Прости, я... — она икала. И Тео вдруг стало смешно. — Я не... мне так стыдно плакать — я все время это делаю с тобой, ты решишь, что я плакса, что только ною и... и... — Взгляни на меня, — Тео сдул со лба челку. — Что плохого в том, чтобы плакать?! Я вот тоже хочу плакать, глядя на тебя. И он не врал. Грейнджер, грустно улыбнувшись, утерла распухший нос. — Вот так, умница. Тысяча очков Гриффиндору, — он улыбнулся в ответ и чуть крепче приобнял ее, а Грейнджер была не против.

***

Коммуна Вьё-Мулен, Франция

07.04.1986

О, как Тео ждал сегодняшний день. Его сердце замирало в предвкушении волшебства: настоящего, не такого, которое нужно делать палочкой. Просто сегодня он, Тео, станет на целый год старше. И теперь придется показывать две ладошки, если кто-то спросит, сколько ему лет — целых шесть! На прошлый день рождения Тео получил торт с пятью цветными свечками, а сегодня торт будет светить еще ярче! Оставалось только дождаться вечера и праздника, ведь мама и Рафи сперва должны были отправиться в Париж: у них там предстояли какие-то очень важные дела на работе — Рафи заберет с собой маленький мост, который они с Тео строили вместе, а мама будет говорить с иностранцами. И только вечером, когда они оба вернутся, Тео и мадам Лян придут в дом Рафи на праздник. Нужно только чуть-чуть подождать: часы в гостиной звонко пробили... девять, десять, одиннадцать раз. Тео сам посчитал. — Который час, ангел? — спросил Рафи. Он сидел за своим любимым роялем — огромным, черным, сверкающим — курил сигарету и что-то наигрывал. Тео очень нравилась эта музыка, он безумно любил слушать, как Рафи играл для них с мамой. Иногда он даже пел — это было так красиво, но почему-то грустно. А иногда, как сейчас, Рафи и Тео оставались вдвоем и пели смешные песенки, которые сами и сочиняли: про двух смелых индюков, про цветную капусту, про соловья, который не умел свистеть. Этих песенок у них было много-премного. — Одиннадцать, да? — Тео подскочил к роялю, повиснув у Рафи на руке. — Правильно, малыш. Скоро пойдем к маме, а пока давай еще сыграем, м-м? Тео кивнул, не без труда заползая на мягкую банкетку. — А что мы будем играть? — Давай попробуем с нот, ты помнишь, мы с тобой учили? — Рафи, подмигнув, начал с простого. — А ну-ка, что тут у нас? — «До», — Тео внимательно слушал ноты. — Верно, давай еще, — Рафи улыбался. — А это «ми». — Умница! Давай посложнее, — Рафи сыграл легкую мелодию, которую Тео тут же разложил, как горошинки на тарелке. — «До», «ми», «ре», «до», «си», «си». — Ну, какой же ты у меня смышленый, сы... малыш, — Рафи, улыбнувшись как будто грустно, поцеловал Тео в макушку и прижал к себе. — Мой золотой мальчик. Рафи всегда был таким добрым, таким уютным и ласковым, что Тео даже хотелось плакать — временами, совсем чуть-чуть — как будто было страшно, что в один день он проснется, а Рафи не будет рядом. Такое даже представить было страшно. — Я тебя очень люблю, — прошептал Тео, вжимаясь в бок Рафи. — А я — тебя, ангел. Больше всего на свете. Тео потерял счет времени: он сидел на мягкой, пропахшей дымом банкетке под боком у Рафи, гладил его горячую ладонь, разглядывал золотую кожу, волоски и бледные месяцы на ногтях — в этих руках Тео всегда было тепло, эти руки были добрыми, мягкими, сильными — они спасли бы от бури и страшных драконов. Эти руки очень любили маму. А мама — их. И Тео мечтал, чтобы его главное желание на день рождения сбылось: чтобы пришел папа. И им оказался Рафи. — Малыш, ты что же, засыпаешь? — раздался над ухом его теплый, мягкий голос. — Нет! Я загадываю желания, — Тео проговорил, забираясь к Рафи на колени. — Правильно, загадывай много-много. А вечером расскажешь, сбылись ли. — А вы с мамой долго? — Нет, недолго, мой милый, — Рафи взглянул на часы, а затем поднялся с банкетки, подхватив Тео на руки. — Вы с мадам Лян и не заметите, как время пролетит. — Замечу, — надулся Тео. — Обещаю, что не заметишь, малыш, — Рафи, прижав его к себе, поцеловал в висок, и стал подниматься по большой лестнице к спальне. — А сейчас пойдем, нам нужно собраться, чтобы всюду успеть.

***

Мама была в спальне: она сидела у красивого туалетного столика, совсем еще не одетая по делам, а в домашнем халате и босиком. Тео, едва только Рафи отпустил его, подбежал к ней и прильнул к ее руке, поцеловав чуть ниже плеча. — Мам-мам-мам, а вы сегодня правда недолго? — Ну, конечно, родной,- мама взяла его щеки в своих теплые ладони и ласково погладила их. — Посиди пока с нами, тут, если хочешь. — Да! У меня там сказка не кончилась еще, — Тео быстро отыскал взглядом прикроватную тумбочку, где была его любимая книжка, и, захватив ее с собой, забрался в мягкое кресло у окна. В этой старинной книжке хранилось много-премного сказок, и Тео обожал картинки, нарисованные давным-давно, любил даже по слогам читать, хотя было сложно, и некоторые слова казались ему очень уж нарядными и длинными. Но сказки стоили того, чтобы пройти трудности. Чтобы друзья воссоединились. Чтобы злой колдун был повержен. Чтобы прекрасный принц спас свою красавицу-принцессу. — Ты меня смущаешь, — раздался голос мамы — она расчесывала волосы перед зеркалом. — Я любуюсь, — ответил Рафи и, отвернувшись, принялся задумчиво разглядывать одежду в шкафу. — Послушай, как ты думаешь, наши шансы на успех уменьшаются автоматически, покуда мы с тобой одеваемся, как нормальные люди? Мама посмеялась, глядя на Рафи в отражении. — Шансы наши изначально невелики, дорогой. Но я лучше умру, чем надену мантию и колпак. Рафи вздохнул и медленно подошел к маме. — Твою красоту даже ими не испортишь, — он склонился к ее шее, невесомо отодвинул русые кудри и мягко поцеловал, вдыхая запах духов — Тео они безумно нравились. — Как мне рассказывать про мост, если все будут смотреть на тебя? — А ты рассказывай мне, потому что я буду смотреть на тебя. И я верю в твой мост, в твою светлую голову, в твою силу и душу, любимый, — прошептала мама, взяв ладонь Рафи и поднеся ее к губам. — Никуда не хочу. — Я буду рядом, — мягкий голос мамы никогда не оставлял сомнений — будет так, как она говорит. — Тогда все получится. Обещаю, — согласился Рафи с улыбкой. — И я обещаю, — мама прижалась щекой в тепло его ладони. — Подожди, а почему ты не одет еще?! Мы опоздаем, немедленно одевайся! — Все-все-все, Господь помилуй, только не сердись, — Рафи, сдавшись, прошагал за резную старинную ширму, за которой Тео так любил прятаться. — И все-таки, как ты думаешь, они встанут в позу? — Если только совсем ничего не соображают. — Вот это меня и смущает. — Пусть только попробуют, я им устрою. Рафи рассмеялся. — Фурия. Ты всегда была страшна в гневе. — Ничего подобного, — мама, посмеиваясь, пожала плечами. — Ты еще не видел, как я злюсь. — Соблазн уж очень велик, — проговорил он, уже одетый в прекрасный костюм, и подошел к маме вновь. — Но такая ты прекрасней в миллионы раз. Он вытянул из маминой руки тонкую цепочку и аккуратно надел ей на шею, попутно прижавшись губами к ее плечу. — Ты забыл запонки, — мягко проговорила мама и потянулась за коробочкой. — Как всегда! — Иди ко мне, я тебе помогу, — мама поднялась и поочередно надела запонки на каждую манжету белоснежной рубашки Рафи. — А теперь причешись уже, а то вы с Тео вечно растрепанные, как два пастуха. Тео похихикал, глядя на Рафи из-за книжки. А тот подмигнул ему и наскоро зачесал волосы пальцами. — Я все вижу, — проговорила мама из-за ширмы. Рафи, передразнив ее, совсем рассмешил Тео. — И это я тоже вижу! — с улыбкой проговорила мама. — Помоги, пожалуйста. Рафи развернул маму, точно хрупкую фарфоровую статуэтку, и раскрыл ее руки, подобно крыльям. Он поправил пояс юбки на талии, с тихим свистом застегнул крошечную молнию и ловко пропихнул пуговицу в петличку. Его ладони с невероятной лаской огладили шелк и легли маме на живот, чтобы ей стало уютно и тепло, чтобы она ничего никогда не боялась. А потом он уткнулся носом в ее макушку и прижал маму к себе, что-то прошептав на ухо. — Ты такая красивая, как принцесса! — с восхищением проговорил Тео, отвлекшись от книжки. — Спасибо, мой ангел, — она улыбнулась, поцеловав Рафи в щеку и взглянув на его наручные часы. — Так, нам действительно пора. Тео, сынок, идем. Тео, соскочив с кресла, подтянул носочки. — Иди ко мне, так будет быстрее, — Рафи взял его на руки. — Леа, милая, проверь макет — все остальное у нас готово. Я мигом: только Тео отнесу к Дениз. — Да, хорошо, — мама быстро чмокнула Тео в щеку. — Присмотри за мадам Лян, а вечером будет большой сюрприз!

***

Смешные часы на кухне мадам Лян громко тикали и стремились к шести. Тео и вправду не заметил, как пролетел целый день: сперва они пообедали итальянской пастой — этому рецепту учил какой-то до жути забавный и добрый повар в утреннем шоу. Потом разбирали старые журналы моды, а после чашки какао мадам Лян позвала Тео на кухню — пришло время готовить ее знаменитый торт с франжипаном. Он всегда получался невероятно вкусным, а чтобы в этот раз был совсем особенным, Тео нужно было отбирать фисташковые орешки: сухие и тоненькие откладывать в сторону, а плотные, красивые, с фиолетово-зелёным отливом сбрасывать в деревянную плошку. Сама мадам Лян была занята: к ней внезапно заглянула еще одна соседка — мадам Бриссар, большая любительница сладкого — и они уже довольно долго о чем-то хихикали, а их щеки покрылись румянцем, прямо как на морозе. Тео ковырял очередную фисташку, когда мадам Лян включила миксер и продолжила болтать чуть громче: — ...и знаешь, этот ее англичанин мне никогда не нравился! — возмущалась она, засыпая в миску сливочное масло. — Не говори, Дениз! — закивала мадам Бриссар. — Я его видела тогда шесть лет назад: сущий дьявол, и взгляд такой недобрый — спаси Господь! Мадам Лян только фыркнула. — Она все время плакала, все время! Бедная девочка, покойный мэтр Антуан оставил ее одну в такой час! И этот... вот уж дьявол, помяни меня, явился спустя столько лет! — Ты считаешь, что ему что-то нужно? — шепнула мадам Бриссар, когда миксер перестал шуметь. — Ох, Беатрис, ты что же, не знаешь мужчин? — всплеснула руками мадам Лян. — К тому же, дорогая моя, ты вспомни, что он учинил, когда она уехала в Англию! Я думала, он мне разнесёт весь дом, чуть не добрался до сервиза! — Эти Робийяры всегда мнили о себе Бог знает что! — прошипела мадам Бриссар. — Вот именно! Я всегда говорила: «Не верь весам по утрам, зеркалу — по вечерам, а парижанину — ночью». Впрочем, конечно, он не совсем уж ужасный — я даже могу понять, что она в нем нашла, — мадам Лян влила в ту же миску яйца и принялась активно мешать тесто шумным венчиком. — Ну-у, — мадам Бриссар вмиг разрумянилась. — Тут ты права. Все-таки, он так хорош — весь в покойного отца. Ты вспомни, вспомни, Дениз: тот ведь тоже вскружил головы половине коммуны, едва только прибыл сюда. — Проклятые парижане! — мадам Лян всплеснула руками, и мука белым вихрем взмыла в воздух. — Этот город рождает порочно красивых мужчин, которые посланы на землю губить нас — несчастных женщин! — Тебя так легко не загубишь... — похихикала мадам Бриссар. — Ну, во-первых, я никому этого не позволю! А во-вторых... ах, я бы все отдала, только бы меня кто-нибудь погубил, Беатрис, — мечтательно пропела мадам Лян и рассмеялась. — Подай-ка мне муку. Спасибо. Тео? Тео, как там твои дела с фисташками, мой дорогой? Тео не сразу расслышал, что его звала мадам Лян. — Все классно, во-о-от уже какая гора! — он показал на горстку орешков в миске. — Умница, просто чудо-мальчик. Скажи мне, как все сделаешь. Мадам Бриссар с улыбкой глядела на Тео, а он только шмыгнул носом от усердия, продолжая ковырять фисташки. — Послушай, ты никогда не думала, что он совсем не похож на того англичанина? — проговорила она загадочно. — Тише! — шикнула мадам Лян. — О, Беатрис, моя дорогая, я тебе ничего не говорила, ты понимаешь? Мадам Бриссар прижала ладонь к губам и что-то зашептала. — А я о чем! Они думают, что я ничего не вижу. И что никто ничего не видит. А мальчик — его копия! Такого даже в кино не показывают! Ну, что ты смеёшься? Не показывают! Это просто реинкарнация какая-то. Он даже говорит, как он. И смотрит! — А всё-таки на неё тоже похож, а? — Да, вот и кудри, и улыбка — славный мальчуган, я его так люблю, Беатрис. — А как он его называет, а? — мадам Бриссар всыпала в тесто щепотку соли. — По имени. Видимо, ничего не знает. Впрочем, это не наше с тобой дело. — И то верно. А всё-таки, какое чудо получается, когда двое таких красивых людей любят друг друга... Тео думал, что мадам Лян и мадам Бриссар болтали об их любимом фильме, который вечерами показывали по телевизору. И ему было весело, ведь никого красивого он там припомнить не мог: какие-то взрослые дядьки гонялись друг за другом на машинах и постоянно стреляли из пистолетов. Тео верил, что в мире не было никого красивее мамы и Рафи.

***

Крепко сжимая сухую ладонь мадам Лян, Тео шагал к дому Рафи. Сердечко подскакивало с каждым шагом, потому что в больших окнах уже издалека виднелся свет — значит, праздник вот-вот начнется! И он не заставил себя ждать, ведь стоило Тео и мадам Лян переступить через порог, как их встретил аромат сладостей и цветов, и еще веселая музыка, которой подпевали канарейки Рафи, выпущенные полетать. Спустя всего пару секунд их встретила мама — она была такая красивая и так счастливо улыбалась, протянув руки к Тео, что тот незамедлительно кинулся в ее объятия. — Иди сюда, моя звездочка, моя радость! Кто это тут у нас такой большой, м-м-м?! — мама защекотала его до громкого смеха. — Ты же стал на целый год тяжелее, как ты подрос, пока нас не было! Теперь никакие злые колдуны и драконы тебе нипочем — ты же их всех заколдуешь только так! Тео, хохоча, не мог даже что-то сказать. А в это же время Рафи встретил мадам Лян, взял у нее потрясающий франжипановый торт, который удался на славу, и пригласил в гостиную. — Как ваши дела в Париже? — Все прошло чудесно, Дениз. Мы и представить не могли, что получится договориться с такими бюрократами, — в шутку заметил Рафи, водружая торт в центр украшенного цветами и свечами стола. — Спасибо, что ты посидела с именинником. Твоим тортом с ума можно свести — такой аромат! — проговорила мама, вдыхая невероятно вкусный запах выпечки и фисташек. — Матушкин рецепт! — Я помню, мой отец был без ума от него, — добавил Рафи, приглашая всех к столу. — Постойте-ка... который час? — Почти восемь, — ответила мадам Лян. — А мне кажется, что сейчас самое время имениннику дарить подарки, — проворковала мама, и Тео, пискнув от восторга, заерзал у нее на руках. — Идем наверх, там будет первая часть сюрприза. С нетерпением запрыгивая на ступеньки, Тео следовал за Рафи. Обычно не освещенный коридор сегодня сверкал старинными канделябрами и свечным пламенем, огромные окна в пол впускали лунный свет, а у дальних комнат, где была спальня, стояли огромные вазы, наполненные цветами и сверкающими гирляндами. Тео замер на мгновение, подняв голову на Рафи и маму, где-то позади охала и восхищалась мадам Лян. — Ну, что? Вот и твоя комната, мой ангел, — проговорил Рафи, толкнув тяжелую, украшенную рисунками Тео дверь. Внутри, окутанная теплыми разноцветными всполохами ночников и торшеров, оказалась спальня. Она вся была похожа на цветочный грот, на остров Питера Пена, на тропическую лагуну, украшенную светлячками, лианами и поющими птицами. Под расписанным потолком висела люстра, похожая на падающую звезду. Засыпанные цветастыми подушками подоконники так и манили запрыгнуть туда и уткнуться носом в окно, чтобы разглядывать сад. А напротив — аккурат между письменными столом, мольбертом и сундуком с игрушками — была кровать, украшенная пологом, напоминающим облако. Под ним сверкала звездная гирлянда. А в дальнем углу был высокий-высокий стеллаж с кучей книжек в старинных и в совсем еще новых обложках. Тео, все это время с раскрытым ртом рассматривавший комнату, вдруг запищал и кинулся все ощупывать, пробовать, трогать. Вот тут были любимые игрушки! А вон там — карандаши и краски! А прямо над ним покачивалась лиана, на которую захотелось взобраться и покачаться, прямо как забавным мартышкам, которых он видел в зоопарке. А между окнами спряталось игрушечное пианино, и Тео сможет сочинять на нем песенки, а потом вместе с Рафи и мамой петь их на большом рояле внизу! — Знаю, что ты любишь свою комнату в доме дедушки, но здесь у тебя тоже должна быть своя «Нетландия». Что скажешь? — Рафи, присев рядом, шепнул Тео и приобнял его. — У меня целый остров, как у Питера Пена! Ура-а-а! — прокричал Тео и бросился на шею Рафи. — Леа, как вы все успели! Бог ты мой, сколько всего! — восхищалась мадам Лян. — Просто мы его очень любим, — вздохнула мама, глядя на то, как Тео и Рафи копались в сундуке. — Он нам послан свыше. — Воистину дар Господа — родился в пасхальный понедельник! — посмеялась мадам Лян. — Рафаэль, — шепнула мама. — Рафаэль, думаю, пора... Тео, увлеченный игрушками, не заметил, как на мгновение распахнулась дверь. Но он услышал очень отчетливо тихий писк, который нельзя было ни с чем перепутать. Обернувшись, он увидел на руках Рафи... щенка! Настоящего! Маленького! С розовым языком, черной блестящей шерсткой и рыженьким брюшком! Щенок с глазками-бусинами рассматривал комнату, маму и Рафи, и мадам Лян с Тео. И тот бросился к нему, сломя голову и вытянув руки. — Мамочка! Мамочка! Рафи! Какой он замечательный! Он будет большим?! Он вырастет, я его буду учить давать лапу! Какие у него лапки! А ушки! А как его зовут?! — трепетал Тео, гладя щенка по голове, пока тот с любопытством обнюхивал его лицо. — Реми, его зовут Реми, малыш, — Рафи присел на пол рядом с Тео, а следом — и мама. — Теперь вы с ним друг за друга в ответе. Тео, забыв себя от радости, поцеловал Реми в мокрый нос и погладил по шелковистой мягкой спине, на что тот принялся вилять маленьким еще хвостом. Тео тогда и представить не мог, что это был самый его счастливый день рождения из всех.

***

Настоящее время

Деревня Шиптон, Англия

26.08.1999

Еще одно утро могло бы стать таким же, как и предыдущее, если бы не то, что вчера вечером поведал Гермионе Тео. От услышанного она все еще не отошла, хотя чувство стыда из-за испытанного облегчения почти перевешивало. Оказалось, что Тео вовсе не Нотт. То есть, конечно, Нотт — по всем «бумажкам», как он выразился. Но его настоящим отцом был совершенно другой человек. И он был жив, и Тео с ним даже виделся этим летом. Гермиона, как ни пыталась разузнать побольше из искреннего и неугомонного любопытства, не смогла уговорить Тео рассказать все за один раз. Он сказал, что история эта очень длинная, и начать ее нужно с совсем другого, и что «тебе, Грейнджер, пора уже идти спать, а то завтра ты встанешь помятая и не готовая идти на пикник». Тео и вправду решил показать ей все красоты Шиптона, но согласился рассказать о своем настоящем отце с утра. И сдержал обещание, ведь спустя мгновение дверь спальни отворилась, и на пороге оказался Тео: — Доброе утро, ma belle sirène. Гермиона махнула ему, все еще не вылезая из уютного кокона одеяла. Она задержала взгляд на Тео: он только вышел из душа, и капельки воды стекали то по шее, то по груди, под расстегнутую рубашку — воздушную и белую, как облака над Шиптоном. Тео всегда бродил по дому босиком, и Гермиона даже поймала себя на странной зависти к этому — ну, как так, взять и разуться? Но Тео все это так подходило, как будто говорило за него: «Жарко же, Грейнджер». — Как спалось? — его голос был мягким, намного тише обычного, и Гермиона не могла сказать точно, почему ей это нравилось. — Хорошо. А тебе? — Тоже, — Тео, скинув с кресла у окна недовязанный свитер и клубки пряжи, запрыгнул в него, прижав одно колено к груди. — Господи, я помню про свое обещание, не смотри на меня так, будто у тебя вопросы из ушей польются. На, вот. Гермиона взяла протянутую ей старую газету — она помнила название еще с тех времен, когда удавалось перехватить международную прессу... «Le Cri de la Gargouille» — кажется, «Крик Гаргульи». Пробежавшись взглядом, Гермиона заметила и громкий заголовок на французском под фотографией с группой людей, и год: тысяча девятьсот семьдесят девятый. — Я, конечно, понимаю, что ты хотел начать издалека, но чтобы настолько, — усмехнувшись, она подняла взгляд на Тео. — А я всерьез, — хохотнул он. — Ты что-нибудь помнишь про унионистов? Профессор Бинс точно что-то рассказывал о них. Память тут же подкинула лекцию, на которой, как впрочем и всегда, спали все, кроме Гермионы: — Это, случайно, не те волшебники, которые хотели открыться миру магглов? — В точку, — Тео хлопнул по колену и с довольной улыбкой продолжил. — Они появились на волне растущей популярности Реддла в Британии. Унионистами назвались, потому что хотели объединить два мира: магический и не магический. Гермиона слушала Тео внимательно, но вопросов возникало все больше с каждым его словом. — У них ведь появились последователи не только во Франции? Да? — Угу, — Тео кивнул. — Понимаешь, им претила несправедливость — ну, почему кто-то обладает магическими способностями, а кто-то — нет? Вспоминая, как пресно об этом рассказывал профессор Бинс, Гермиона не могла не замечать огонь в глазах Тео, и с каждым словом (впрочем, даже еще с их знакомства в Хогвартсе) рос один единственный вопрос: что же он забыл на Слизерине? Неужели Шляпа просто отправила его туда из-за чистой крови и фамилии «Нотт»? Нет, всему в мире было и должно быть логическое объяснение. Тео, например, совершенно плевал на правила... — ...словом, их «беззаконие» набрало обороты в семьдесят девятом году, — рассказывал Тео, перебирая в пальцах пряжу. — И угадай, кто был в группе идейных вдохновителей на баррикадах? Гермиона ахнула: — Твой настоящий отец? Тео развел руками, и в его взгляде была нескрываемая гордость. — Voilà ! — Но ведь их наказали! — Наказали. Но не всех, — Тео потупил взгляд. — Точнее, мой отец избежал этой участи, потому что... Гермиона заметила, как тяжело ему давались слова, как будто вся эта история жгла незаживающими ранами. И любопытство вмиг улетучилось, захотелось взять Тео за руки и просто помолчать. — Можешь дальше не рассказывать, прости, — прошептала Гермиона, свесив с кровати ноги. — Нет. Нет, я хочу. Я правда хочу с тобой поделиться, — он отбросил пряжу и, поднявшись с кресла, сел рядом. Гермиону мгновенно обдало запахом шампуня и зубной пасты, и от них стало труднее дышать. Отогнав от себя эти мысли, она легко толкнула Тео плечом и слабо улыбнулась в ожидании истории. — В общем, давай я дальше буду упоминать отца на французском, а, ну, Нотта просто... по фамилии. Мне так будет легче, — он вяло усмехнулся и продолжил. — Нотт обманными путями сделал так, что mon père избежал наказания. И все это случилось только потому, что моя мама согласилась выйти замуж за Нотта, ничего не сказав mon père. Так они оказались разлучены на пять лет, и mon père не знал о моем существовании. Гермиона слушала с замершим сердцем. Тео был рядом, и он говорил обо всем своим ладоням и коленям. — То есть, — Гермиона с трудом подбирала слова. — Нотт насильно взял в жены твою маму? — Если коротко, то да. Он ее давно обхаживал, а она любила только mon père. Она пожертвовала своей свободой ради того, чтобы он не попал в Бастилию. — Как это, в «Бастилию»? Она же разрушена, — удивилась Гермиона. Тео невесело хохотнул: — В магической Франции сохранился ее призрак — одна из самых жутких магических тюрем в мире, говорят. Стоит привидение посреди Парижа, а люди его не видят, конечно. — Поверить не могу... — Да. Оттуда мало кто выходит не то что здоровым, так и живым. И вот mon père оказался счастливчиком, который туда не попал — все благодаря Нотту — там вообще очень долгая история, в ней даже Розье засветился. — Розье? Который умер? — Ага. Тот самый. — Мир тесен... — Не говори, — Тео, усмехнувшись, продолжил. — Когда Нотт увез маму в Англию, mon père подумал, что мама его возненавидела и разбила ему сердце, выйдя за другого, ведь после того злосчастного дня, когда всех унионистов задержали, они не виделись. А мама не успела ему рассказать обо мне — она и сама узнала чуть ли не за день до этого. Mon père уехал в Алжир, прожил там почти пять лет, а потом вернулся в нашу коммуну. А Нотт, — Тео сжал собственные пальцы. — он отправил маму и меня обратно во Францию, когда Реддла не стало. Пожирателей смерти стали сажать за решетку одного за другим — он не хотел, чтобы мы с мамой были в Англии в такое время. Он даже не подозревал, какую цепь событий тогда запустил... Гермиона, все это время не пропустившая ни слова, покачала головой. И Тео продолжил: — В общем, он был старым человеком, привыкшим к одиночеству — и ребенок в доме, даже несмотря на безумно желание обзавестись наследником и не прослыть совсем уж пропащим в кругах Пожирателей... был ему поперек горла. И мама умудрилась его уговорить отправить нас в коммуну, в старый дом дедушки. — А твой дедушка... — Он умер незадолго до того, как задержали mon père. Представь, в каком состоянии была тогда мама, — Тео тяжело сглотнул, и Гермиона, придвинувшись к нему, взяла его за руку. — Дедушки не стало, дом он заложил на нужды унионистов, а mon père одной ногой в «Бастилии». — Тео... мне так жаль. — Ничего. C’est la vie, — Тео выдавил улыбку. — В общем, мы с мамой очень счастливо жили, а потом mon père вернулся в коммуну, и он сразу понял все обо мне. — Но ты не знал? — вкрадчиво шепнула Гермиона, сплетясь с Тео пальцами. — Что он мой настоящий папа? Нет. Я только об этом мечтал, как последний дурак. Правда, я понял все, когда... когда не стало мамы. Гермиона знала, что смерть матери для Тео была той частью его души, куда никому, совершенно никому нельзя было ступать. — Тео, — начала она нерешительно, но он только тряхнул челкой и заговорил. — Нотт сразу же увез меня в Англию, я два года не разговаривал. Только писал Тибо записки на французском. Нотту было тяжело со мной: он не хотел, чтобы кто-то узнал, что я... ну, странный что ли? Из-за возраста он быстро утомлялся, и совсем не знал, как воспитывать детей. Когда мне было семь, ему было шестьдесят один. Вообрази. Нотт хорошо запомнился Гермионе: и его скрюченная спина, и горб, и жидкая седая борода, и всклокоченные волосы, и волчий взгляд. Гермиона пеняла себе невнимательностью, ведь Тео и вправду был совсем на него не похож. Не только внутри, но и даже снаружи. — Короче, жил я тут хреновее, чем в детском доме, — нарочито бодро добавил Тео. — Хотя Нотт до последнего верил, как старый безмозглый дурак, что я его сын. Да, странный. Да, не совсем здоровый на голову. Но сын. Оказалось, мама крепко его заколдовала и изменила часть памяти, чтобы он в это верил. Пока я рос, Нотт пытался меня подружить с Малфоем, но он был таким дебилом, что сил моих не хватало уже в восемь лет. Гермиона впервые за утро искренне посмеялась. — Потом я получил письмо из Хогвартса, пришлось делать вид, что я очень рад. Хотя, по-честному, я был рад уехать из этого мерзкого дома. Тео замолчал, чуть крепче сжимая ладонь Гермионы. И она решилась на первый вопрос: — А твой настоящий отец... он не писал тебе? — Я думал, что он меня бросил, понимаешь? — Тео поднял глаза — и в них Гермиона заметила ту самую горечь, что сквозила во всем его доме с первого дня, как она впервые тут очнулась. — Тео... — А оказалось, что после смерти мамы mon père отчаянно пытался меня забрать, но все безуспешно — Нотт по старым связям поднял дело унионистов, вдобавок обставил все так, будто какой-то сумасшедший француз пытается забрать у него наследника. И тогда над mon père состоялся суд: его приговорили к десяти годам изгнания и лишения палочки, но для него это была не проблема — он и так презирал магию и то, что она не всем в мире дана. Но что хуже всего... его заколдовали, — Тео остановился, точно собирая силы. — Он не увидел, не услышал, не почувствовал бы меня, даже окажись я в дюйме от него. Он не мог мне написать, не мог никого об этом попросить. Суд посчитал, что я должен вырасти вне досягаемости «ненормального». Заклинанию настал конец, только когда мне исполнилось восемнадцать — по французским законам совершеннолетие на год позже. Гермиона тщетно пыталась осознать все то, что поведал ей Тео. И мысли, подобно буре, бились с вопросами и жуткой злостью на несправедливость, на то, что по вине других Тео был обречен на годы несчастья, которое никто, совсем никто не замечал. Это осознание закралось в сердце едкой и удушливой волной, от него невозможно было избавиться. Но Тео, как всегда, все заметил. — Вот я и не хотел рассказывать — знал, что впечатлительным такое нельзя! — отшутился он невесело. — Нет. Нет! Расскажи до конца. Я готова, — Гермиона взяла его ладонь в свои руки. Тео только пожал плечами: — Да там и рассказывать особенно нечего. Mon père, конечно же, едва мне исполнилось восемнадцать, готов был примчаться в Хогвартс, но его остановил, ты не поверишь, Кингсли Бруствер. — Что? Кингсли? — Да, — Тео шмыгнул носом. — Он, оказывается, был на том судебном процессе, когда Нотт «отсуживал» меня у «ненормального француза». И Кингсли тогда поверил mon père и тайно все эти годы писал ему о том, что я жив и здоров. Mon père хотел меня забрать с последнего курса, ну, с седьмого. Но Кингсли ему подсказал не вырывать меня из-под опеки Нотта — с ним я был в безопасности. Гермиона кивнула, как будто соглашаясь с этим. — А потом, когда Нотт погиб, Кингсли же уговорил mon père обжаловать приговор сперва, чтобы быть свободным, чтобы прийти ко мне оправданным человеком. Mon père с трудом дождался, когда дело его пересмотрят, и вот в прошлом октябре написал мне письмо. В памяти всплыл прошедший Хэллоуин, когда Гермиона обнаружила Тео в совятне — он тогда был сам не свой, таким она еще его не видела. И паззл, наконец, начал складываться. — Это было в Хэллоуин, да? — Да, — Тео явно удивился, что она помнила об этом. — Но я ему не ответил. Точнее, ответил, но не сразу. Спустя несколько месяцев. — Ты злился? — Очень. Но больше всего было обиды, — Тео, сам того не заметив, сжал руку Гермионы. — Я ведь думал, что он меня бросил. Двенадцать лет никак не давал о себе знать... — И ты с ним увиделся этим летом, — Гермиона проговорила, чуть помолчав. Тео кивнул. — Незадолго до того, как попал в петлю. Он зовет меня жить во Францию, в нашу коммуну или в его парижскую квартиру. А еще он выкупил дом моего деда — ну, по линии мамы. Нотт ведь продал его втайне от меня, когда Реддл вернулся. Аккурат перед пятым курсом. Продал, отдал ему все вырученные деньги. Выкупил себе прощение, — Тео фыркнул. — А через год угодил в Азкабан. Чертов старик, он был ненормальным, как и все Нотты. Гермиона закусила губу, складывая картинку воедино. — Почему же ты решил рискнуть всем, угодить в эту временную ловушку, если вы с отцом, наконец, воссоединились? — Я ждал этого вопроса, — простонал он насмешливо. — Господи, ты ведь в самый корень всегда зришь. — Можешь не отвечать, — еле слышно ответила Гермиона. — Да тут нечего думать: я же хочу продать этот чертов дом. А не изучить такую редкость самому, прежде чем отдать новым хозяевам... да и время для меня важно с научной точки зрения, я не могу оставаться равнодушным к такому феномену. Вот, стану первооткрывателем и уеду к mon père. Гермиона только кивнула. Да, в этом был весь Тео. — А почему ты зовешь Волдеморта Реддлом? — этот странный вопрос давно уже зрел у нее, но задать его она вечно забывала. Тео хохотнул, отвлекшись от собственных тяжелых мыслей после рассказа. — Да потому что на моем родном «Волдеморт» — это «полет смерти», ну, или «вор смерти». Мерзкое что-то. Не хочу, чтобы у меня изо рта такое вылетало. Гермиона в удивлении воскликнула: — Правда?! Я поверить не могу, я ни разу в жизни не задумалась над этим. — Много чести, — хмыкнул Тео. — Он был конченым. — Да уж, — Гермиона помолчала секунду, а потом еще один вопрос всплыл в ее голове и не унимался. — Тео? — М-м-м? — А какая же твоя настоящая фамилия? Он улыбнулся впервые за все утро светло и счастливо. — По маме я Бошам. — Бошам... Подожди, я помню! Бинс говорил о мсье Антуане Бошаме и его дочери! — воскликнула Гермиона, вспоминая ту самую лекцию про унионистов. Тео кивнул с улыбкой. — А твой отец? Но вместо ответа Тео протянул ей ту самую французскую газету с колдографией: — Подсказки нужны? — Нет, дай я попробую сама, — Гермиона стала вглядываться в лица мужчин и женщин, которые стояли прямо перед камерой с лозунгами и французскими флагами. Первых трех она отмела сразу — Тео на них был совсем не похож. Четвертый... был кудрявый. Но на этом сходства заканчивались. А вот мужчина справа... — Боже мой, как вы похожи... — вырвалось у нее. — Это он? — Да, — Тео, поджав губы, провел пальцем по колдографии. — Рафаэль Робийяр. Мой папа. Гермиона чувствовала, каким напряженным сделался Тео. — Значит, ты Теодор Робийяр, — проговорила она и, набравшись решимости, обняла его за плечи. — Угу, — он закивал, и с носа на колдографию — прямо на грудь его отца — слетела слеза. — Приятно познакомиться, Грейнджер.

***

Их завтрак вышел странным: как будто все стало проще. Гермиона видела, что Тео был потерянным и смятенным, но он перестал бояться собственной уязвимости. Он подолгу застывал взглядом на чашке кофе, болтал меньше и тише обычного. Это был совсем другой Тео, которого она так редко видела. Впрочем, он довольно быстро вернулся к самому себе: после пары тостов принялся бегать по дому и собираться на пикник. Гермионе было даже забавно видеть его таким деятельным по такому прозаичному поводу. Хотя Тео не дал и ей скучать: поручил собрать с собой сэндвичи. Гермиона, конечно, кивнула и принялась за дело, вот только Тео совершенно не обязательно было знать, что с кулинарией она была на «вы». Гермиона уже готова была сдаться и бросить чертову ветчину, но позади раздался крайне разочарованный вздох: — Грейнджер, ну кто так готовит? J’aurais dû le deviner. Il y a quelque chose dans laquelle tu es vraiment mauvaise. — Что? Что не так? — Ну, для начала, — Тео снял с крючка старый фартук. — Жаль будет твои обновки. Она не успела ничего сказать, потому что Тео подошел к ней сзади и обвил руками талию, повязав фартук. Дыхание Тео горячило шею, он сосредоточенно, аккуратно и мягко затягивал пояс: — Не туго? Гермиона чувствовала, как его пальцы расправили передний край, как пахло вербеновым мылом и свежей рубашкой. Опустив взгляд на его ладони, Гермиона застыла, разглядывая их. — Грейнджер, ау? Не туго завязал? — Нет! — она прокашлялась. — Нет, в самый раз. — Bien, c’est beaucoup mieux. Je crois que ça te va à merveille, — пробормотал Тео себе под нос и отошел от нее. — А что ты сказал? — голос ее не слушался. — Сказал, что дубина ты, Грейнджер. Иди лучше отдохни, а я сделаю сэндвичи, — он утер пот со лба, а Гермиона только фыркнула, но все-таки улыбнулась. — Я когда-нибудь специально выучу самый сложный язык в мире и буду тебя дразнить. — Выучи-выучи, а то только угрожаешь. — Слушай, а куда мы пойдем? — Гермиона наблюдала за тем, как Тео умело разделался с ветчиной. — К пруду. Там очень хорошо: деревья старые — как будто не Шиптон. — А в твоей коммуне красиво? Тео замер на секунду: — Очень.

***

Путь до пруда пролегал через то же самое поле позади дома, но уходил не к старой церкви, а мимо нее, в обход всего Шиптона — ближе к тому краю деревни, где была маггловская дорога. В низине, откуда виднелись кроны старых деревьев, располагалась роща, а окружала она небольшой, но совсем не заросший пруд. Черная поверхность воды рябила в послеполуденном солнце, окрашиваясь в золотой. Тени дубов и акаций падали на заросшие берега, и, казалось, пруд этот у местных не пользовался большой популярностью. — Тут мало кто отдыхал? — спросила Гермиона, разминая руки — они с Тео притащили корзину для пикника и старый плед с парой книг. — Ну, да, — Тео тоже потянулся и сбросил кеды, пройдясь по траве босиком. — У всех свои дома, террасы, веранды, сады за забором. Все, как полагается законопослушному гордому жителю английской деревни. J’en ai marre de ces cons. — Здесь нет заборов — это классно, — Гермиона последовала его примеру и помогла расстелить плед и достать из корзины пожитки. Получилось так живописно, как будто в каком-то смешном романтическом кино, о котором пищали Лаванда и Парвати. — Voilà ! Вот теперь здесь хорошо, — протянул Тео и плюхнулся на плед, закинув руки за голову. — Падай уже. — Ой, как мягко...- Гермиона легла рядом. — А ведь утром было не так жарко. — Сейчас сколько? Часа два? — Тео по привычке поднял запястье к лицу, но он не надел часы. — Самое пекло. — Тео? — М-м-м? — А ты вправду решил поехать к отцу во Францию? Ну, на совсем? — Гермиона не знала, почему этот вопрос терзал ее добрую половину дня. Тео ответил не сразу: — Да, — он вытянул из корзины яблоко и сочно откусил. — Merde, c’est écœurant. Кислые и вялые, фу. — А чем занят твой отец? — Гермиона отвернулась, закусив губу. — Он инженер-архитектор. Очень талантливый, работает с магглами — ему пришлось переучиваться и начинать все сначала. В общем, реально что-то делает, а не изображает, в отличие от волшебников. — Ты ведь не изображаешь, а реально работаешь со временем, пусть и вчерашний школьник, — наконец, повернулась к нему Гермиона. — Я? Ну-у, — протянул Тео, швырнув яблоко подальше. — Я в целом близок к созданию нового маховика. Так что да. Делаю. — «Нового»? Они ведь все одинаково устроены. — Нет. Министерские маховики все под Часовратным заклинанием, которое позволяет уйти в прошлое только на пять часов. Никому нельзя вмешиваться во время... — Да. Нельзя. — А песок из ручья позволит маховику работать совсем иначе: ты можешь попасть абсолютно в любую точку прошлого. И вернуться в настоящее, не проживая то время, на которое ты вернулся, понимаешь? — Тео взглянул на Гермиону, лицо его было и вдохновленным, и напряженным. — Понимаю. Только ведь... это все равно очень опасно. — Pourquoi vivre une vie sans danger ? — Тео только усмехнулся, спрятав глаза. — К тому же, я не собираюсь разрывать временную материю настолько, чтобы вернуться, ну, скажем, в Римскую империю. — Куда?! — Гермиона закатила глаза. — Нам с тобой важно выбраться из петли для начала. И сделать это без всяких там... жертв. Я даже думать об этом не желаю! — А вот думать как раз придется, Грейнджер, если мы с тобой хотим доделать маховик, — Тео приподнялся на локтях. — Тем более, что ты с ними тоже знакома. — Да, но... знаешь, — Гермиона вдруг почувствовала тугую боль где-то внутри. — Нам с Гарри не удалось спасти Сириуса навсегда. Я имею в виду, что все было как будто напрасно. Тео присел, обняв колени, и медленно проговорил: — Tu sais... Je réfléchis trop, et je déteste ça. — Что? — Гермиона присела рядом с ним. — Я говорю: пойдем купаться, Грейнджер! Она не успела ничего сказать, как Тео уже со всех ног мчался к пруду, от которого разило влагой и жаром. Спустя пару секунд гулкий, оглушающий плеск разнесся эхом по старой роще, а Тео, вынырнув, отплевывался от воды и махал рукой: — Ну, иди сюда! Иди же! Гермиона еще пару секунд колебалась: в голове было слишком много мыслей. Про утренний рассказ Тео о настоящем отце. Про работу с маховиком, про чертову петлю, в которой они так беззаботно застряли. Даже про то, что Гермиона никак не была готова купаться в сарафане. Но потом что-то произошло. Что-то странное. Ее взгляд упал на Тео: на его мокрые волосы, на улыбку и протянутые к ней руки, на золотую рябь воды... и все эти чертовы мысли вмиг улетучились. И Гермиона вдохнула полной грудью. Ей даже показалось, что время застыло. И ноги сами собой понесли ее к пруду. Раз... два... Гермиона взвизгнула от мгновенного холода, сменившегося теплом почти сразу же. Зажмурившись и вытянувшись в струнку, она нырнула в глубину. Ноги, утонувшие в прибрежном иле, тут же омыло водорослями. Сарафан прилип к телу. В ушах стоял шум пузырьков воздуха. И тогда Гермиона вынырнула, оказавшись совсем близко к Тео. — Ой! Я так давно не плавала, что забыла, как это классно, — выдохнула она, улыбаясь и стягивая резинку с забранных в хвост волос. Тео молча глядел на нее из-под нахмуренных бровей. Гермиона смутилась: — Что? Что случилось? Но вместо ответа спустя секунду в лицо ей прилетели жуткие брызги, а в уши — смех. — Ах, вот ты как! — она, отфыркиваясь от воды, тут же принялась «мстить». — Вот тебе! Вот! Гермиона смеялась так громко, что не слышала брызг и плюханья. В этот самый миг внутри было так легко, так хорошо: ничто не тянуло ее под воду тяжким камнем. И эта свобода с запахом прелой травы и ила казалась самой драгоценной на свете. — Опять ты выиграла! — хохотал Тео, прокашлявшись. — Я же говорил тебе, что тут классно! Он сделал пару широких шагов, приблизившись к Гермионе. И взгляд ее тянулся к его намокшим черным кудрям, с которых капельками стекала вода. И к тонкой рубашке нараспашку, облепившей плечи и грудь. И к золотой коже, вздымающейся с каждым вдохом. И к животу, и тонкой полоске волос, уходящей под воду... Гермиона вдруг поймала Тео за тем же, чем занималась сама. Он рассматривал ее. Но делал это как будто украдкой, как будто дорвавшись... Он провел взглядом по ее шее, спустился к сарафану, облепившему тело, точно вторая кожа. Задержался на талии. А потом скользнул к лицу, встретившись с ней взглядами. — Тео... — Pourquoi es-tu revenu, mon colombe ? Tu vas me détruire... — он прошептал, но Гермиона даже не силилась понять. Она смотрела на его приоткрытый рот, на брови, сошедшиеся на переносице... пока Тео не шагнул навстречу. Он потянулся к ней. Нерешительно. Робко. Тяжело дыша. Ища в ее взгляде разрешение. И Гермиона прикрыла глаза, едва уловимо подавшись вперед. Прошептав едва слышно «Un, deux...», она ощутила тепло на губах. Как взмах крыльев бабочки. Всего на мгновение. И когда оно исчезло, захотелось вернуть его вспять, прокрутить невидимый маховик. Гермиона чувствовала на лице жар дыхания Тео. Он был рядом. В дюйме от ее губ. И тогда она раскрыла глаза и встретилась с его — карими, печальными, явно не верящими тому, что видели. Она мягко опустила ладони на его плечи — острые, напряженные. Но стоило ей согреть их, как они обмякли под ее руками. Гермиона больше не могла ждать. Ей так хотелось его тепла. Ей так хотелось поцеловать Тео... Их губы сомкнулись: неловко, нелепо... но мягко. Подрагивая от ощущения, которое обоим было не знакомо. Ощущения друг друга. Дыхания, щекочущего нос и щеки. Тепла между ними и в кончиках пальцев. Дрожащих ресниц и бьющегося сердца. И... крови. — Господи! — Гермиона отпрянула, ощущая на губах и подбородке железный запах. Она подняла испуганный взгляд на Тео: он, ругнувшись на своём, зажал нос. — Наклони голову, наклони! — Гермиона бросилась к нему, схватив за затылок, пока он отплевывался от крови, стекающей по шее и груди. Кровь расплывалась мрачными пятнами по мокрой рубашке и стекала в чёрную воду пруда. А Тео вдруг затрясся, и Гермиона не сразу поняла, что он беззвучно смеялся: — Смотри, чистая, — он ткнул ей кровавыми пальцами под нос. — Тео! — Гермиона толкнула его в плечо. — Наклони голову! Он послушался ее, попутно промывая нос. — Ерунда. Бывает. Знаешь, у папы тоже давление скачет. Гермиона только покачала головой, придерживая Тео за талию. В ряби воды расходились круги, и их отражения таяли. И вот тогда перед глазами у Гермионы яркой вспышкой полыхнула банши. Черт, ну, конечно, не банши, а полуночная прачка! Так ведь сказал Тео? Гермиона не могла отогнать от себя ее жуткое лицо и натруженные руки, так тщетно пытавшиеся отстирать кровь с белоснежной рубашки...