Сквозь пепел

Жизнь в Пенниуорте научила Хьюго тому, что потери неизбежны. Каждый, кого ты любишь, кем дорожишь и за кого боишься, однажды умрет. Не важно, от чего — от когтей и зубов арагами, от ядовитого пепла или простой болезни, — но это случится. Он провел за решеткой двенадцать долгих лет и видел многих: отчаявшихся и отчаянных, добродушных и исполненных надеждой, испуганных и потерянных, отважных и горящих. И от них не осталось ни мыслей, ни мечтаний, ни тел, лишь фотографии на стене камеры, да и те сгинули, когда Пенниуорт накрыло пепельной бурей. Хьюго дорожил своими товарищами и за каждого готов был не просто сражаться — бешено рвать ногтями и зубами любого, и с годами это чувство крепло. Как и мысль о том, что рано или поздно они погибнут. Каждый проклятый день она зудела в его мозгу, звенела, как надоедливое насекомое, и больно впивалась в кожу, отравляя мерзким, тянущим страхом. Ведь как бы Хьюго ни старался защищать друзей, они умирали. Иногда, поддаваясь слабости, он думал, что вся его бравада и громкие речи о том, как однажды они сбегут из Пенниуорта, лишь притворство, обман, в который веришь что есть сил, лишь бы не принимать правду. Он обещал свободу многим — живым, мертвым, самому себе — и потому не имел права сдаваться. Как и не имел права забывать: даже на пути к мечте потери неизбежны. Кроме, пожалуй, одной. Он не допускал ни единой мысли, что потеряет Луку. Хьюго любил своих друзей: и чрезмерно шумного Зика, и до смерти навязчивого Кита, и подрастающую малышню. Если бы он узнал, что Зика разорвали на задании, то вышел бы из себя, несомненно. Хьюго бы злился на него и на Пенниуорт, успокаивал обезумевшего Кита и проклинал все на свете, может, даже не сдерживая слез. Но глубоко внутри он бы знал — это было неизбежно. Если снова и снова как полоумный бросаешься прямо в морду арагами, однажды найдется такой, в чьих когтях ты и кончишь. Если бы маленький Шо однажды не проснулся, Хьюго, пожалуй, нарвался бы на карцер и исправительные работы за то, что кинулся на охрану. Ох, он с огромным удовольствием выбил бы из этого куска дерьма всю дурь, даже со скованными руками! Мира видела, как охранник подсыпал что-то в еду Шо. Да и все слышали, как он рявкал на бедного мальчишку каждый раз, стоило тому закашляться. Хьюго не простил бы никого за смерть Шо, но вряд ли стоило ждать иного. В заключении с ног валятся даже самые крепкие, что уж говорить о ребенке без должного ухода и медикаментов? Но Лука оставался для него особенным; может оттого что все эти двенадцать лет были вместе, а может и оттого что испытывал к нему особые чувства. Потому когда Лука впал в кому, Хьюго, казалось, услышал, как вся его жизнь с треском рвется на лоскуты. Это была жестокая, отвратительно бесчеловечная шутка. Они наконец-то свободны и на борту «Хризантемы», под защитой Хильды, начинают почти счастливую жизнь. Одна недостижимая прежде высота взята, и предоставленный сам себе Хьюго хотел двигаться дальше. Он радовался как ребенок, когда Лука без колебаний поддержал его идею основать собственный порт. Работы предстояло до сумасшествия много, но, глядя на теплую улыбку Луки, Хьюго чувствовал — они справятся со всем. Научатся жить в новом мире. Наверстают все, что упустили за столько лет. Хьюго будто горел изнутри, и Лука поддерживал в нем это пламя. Ребята тоже были довольны: сыты и здоровы, наконец-то под защитой и в месте, где им с благодарностью скажут: «Добро пожаловать домой!». Это походило на чудесный сон, и от него пришлось проснуться. Или наоборот — из мягкой дремы провалиться в липкий кошмар. Пепельный арагами повредил «Хризантему», и Лука, его драгоценный, отравленный ядом этой твари Лука, мог больше не очнуться. Да, он все еще жил, но Хьюго чувствовал растекающийся в груди холод, от которого перехватывало дыхание — потому что этого недостаточно. Недостаточно, чтобы Лука просто был. Недостаточно, чтобы он остался блеклым призраком где-то рядом. Конечно, Хьюго не отказался бы от своей мечты, не оставил бы ни Зика с Китом, ни малышню. Да и опустить руки теперь значило предать всех, кто сгинул в Пенниуорте. Он слышал, как Рикардо тихо сказал Хильде: — Если он не придет в себя, мы останемся без навигатора. Все верно, смерть Луки принесла бы массу неудобств. Прежде всего, «Хризантема» встряла бы посреди дороги в вымершем Эшленде. Да и Хьюго не был уверен, что без его способности к резонансу управился бы с Зиком и его взрывным характером. Препираться на словах — одно, а терять голову в бою — совсем другое. Лука умел связывать их вместе, заставлять работать как единый, прекрасно отлаженный механизм. Что там! Даже замкнутая Клэр и диковатая Лулу запросто доверили ему свои спины. Хьюго держался. Он помогал Рикардо ремонтировать «Хризантему», подбадривал друзей и до глубокой ночи не вылезал из кабинета Хильды, стараясь прочитать о внешнем мире все, что мог найти. А после тащился в больничный блок и до рассвета дремал рядом с Лукой, не поднимая головы со сложенных на краю койки рук. Он не мог не приходить, но всякий раз скользя взглядом по его холодному, бледному лицу и едва вздымающейся груди, Хьюго чувствовал, как вся его уверенность, обжигающий внутренний огонь, затухает и сходит на нет. На следующий день Зик вломился в кабинет Хильды, что есть сил проорав: — Эй, эй! Лука очнулся! Хьюго выронил книгу из вмиг одеревеневших рук. В груди то ли с грохотом ударилось о ребра сердце, то ли вновь взвилось жаркое пламя.