Сквозь пепел

Он не придумал ничего лучше, чем закрыть Луку собой. Хюго потерял равновесие и, чтобы не упасть, вцепился в приводы меча, сдирая пальцы. Оружие Луки разбилось, правая рука Хьюго не двигалась, глаза щипало от пота, и сил оставалось ровно настолько, чтобы нависнуть над ним. Из хрупкого человеческого тела дрянная защита, но это лучше, чем ничего. Лука сжал его плечо, пытаясь стащить с себя. С новыми арагами им чертовски не везло. Информации в базе данных было хоть отбавляй, но могла ли она подготовить к настоящему сражению? Хьюго тысячу раз читал про то, что называлось Борг Камланном. Про бронированные скорпионьи ноги, про острый хвост с клинком-жалом, про огромные щиты на передних конечностях. Сухие сноски рекомендовали атаковать его верхнюю часть тела и щиты, броню с которых содрать легче всего — и какой же хренью оказались на деле. Никакое описание не передавало, насколько эта металлическая груда быстрая. Никакой «радиус удара хвоста» не показывал тот безумный размах, с которым тварь крушила камни и взрывала асфальт, просто развернувшись. Они старались как могли, но из четверых пожирателей в живых остались только двое. Хоть и ненадолго. Потому что Борг Камланн тоже был жив, и Хьюго чувствовал, как под коленями дрожит земля от его тяжелых шагов. У них получилось его замедлить. Получилось выбить кусок хвоста, вскрыть несколько уродливых лап, и даже проклятые щиты теперь сияли блестящими, будто каменными внутренностями, но на этом все. Оружие Луки раскрошилось, как кусок тонкого ржавого железа. Хьюго не мог стоять. — Прочь!.. — хрипло рявкнул Лука. Пальцы Хьюго соскользнули с меча и сжали его запястье чуть пониже браслета. — Послушай, — Хьюго скривился, — пообещай мне кое-что, ладно? Ему было шестнадцать, когда не стало тех двоих, особенных пожирателей. Пенниуорт ломал любого, кто попадал в его застенки, но даже у этого места не получилось выдернуть из них жилы. Они держались вместе, и сколько Хьюго себя помнил, никогда не видел на их лицах ни слез, ни отчаяния. Говорили, они хотели выбраться, хотели жить свободно, насколько это возможно в пепельных пустошах. Они вдохновляли многих, и Хьюго не стал исключением. Их разорвали у него на глазах, и после, когда успокоился гнев и улегся ледяной страх, Хьюго почувствовал еще кое-что. Перелистывая сводки, слушая аудиозаписи с той операции, он чувствовал обиду — детскую, встающую в горле едким комом. Он чувствовал себя преданным, как ребенок, брошенный в одиночеств на сраных задворках мира теми, кто обещал быть рядом. Потому что один из них мог бы спастись. Хотя бы один из тех, кто делал их отвратительное существование немного лучше. Кто давал надежду. А они просто предпочли умереть, закрыв один другого. О них и при жизни говорили всякое, а после смерти стали добавлять: «Жаль, но, может, так и лучше. Они ведь любили друг друга». Хьюго злился на эти слова. Он тоже любил своих товарищей, и потому не имел права беспечно отдавать свою жизнь! Разве можно так просто хоронить надежды тех, кто погиб? Разве можно так глупо отдать себя ради одного человека, когда за спиной остаются сотни? Может быть, он был слишком мал, чтобы понять. Может, и вовсе не имел права равнять себя с ними. Став старше, Хьюго со стыдом признался себе — без них было страшно потерять волю к жизни. А когда он вспоминал тот день, то все реже отвечал на вопрос, что сделал бы на их месте. Потому что боялся умирать. Вместо этого Хьюго храбрился — до такого просто не дойдет. Кто-то сможет остановить бешеного Зика? Конечно нет. Кто-то сможет устоять перед Лукой? Смешно. Только, как и с информацией в гребаном терминале, на деле все пошло наперекосяк. Когда меч Луки разлетелся на части, арагами оживился. Хьюго бы даже решил, что эта тварь издевается, загоняя Луку, подрезая, сбивая, швыряя, как едва живую мышь. Она не отпускала его, не позволяла уйти далеко и всего раз отбросила прочь, но лишь чтобы подползти и закончить все одним ударом. Лука больше не смог подняться, а Хьюго, кажется, вообще перестал соображать. И когда последним усилием сбил стегнувший над головой железный хвост, и когда навалился на Луку. Если бы у Хьюго были силы, он бы сражался. Если бы хватило времени увести Луку, он бы это уже сделал. Но вот они здесь — за мгновение до смерти. — Не смей отчаиваться. И выживи — ради нас. Позади что-то глухо свистнуло. Лука замер, а Хьюго подался вперед и, прижав широкое лезвие к его груди, впился неловким поцелуем в губы. Они горчили от пепла и пота и казались мертвенно холодными. Острое жало впилось в тело Хьюго. Из горла плеснула кровь. Хьюго чувствовал, как натягивается и рвется плоть внутри. Как трещат и сдвигаются кости. Жало с влажным звуком сдвинулось и лязгнуло о меч, остановившись. Под губами стало тепло и сыро. Нестерпимо защипало глаза. Над головой заскрежетали пластины, и его потянуло назад. Небесные глаза на грязном лице Луки распахнулись, он потянулся, хватая Хьюго за воротник, но тот мигом выскользнул из пальцев. От губ к губам растянулись липкие черные нити. Хьюго нашел силы улыбнуться — и его швырнуло в сторону. Он рухнул на асфальт, как тряпичная кукла. Звуки смазались, топот стал тише, а пока эта жуткая тварь неотвратимо ковыляла к нему, у Луки хватило бы времени унести отсюда ноги. Но, к ужасу Хьюго, уходить он не собирался. Лука шатко поднялся, цепляясь за рукоять чужого меча. Тяжелое лезвие заскрежетало по асфальту и развернулось, над браслетами Луки черным роем взлетели раздраженные клетки. Он потянул за привод у рукояти, отбрасывая клинок назад, и двинул браслетом по стволу дробовика, со звонким щелчком ставя на место. Перехватив его у пояса, Лука выстрелил и тут же свалился на колено. Арагами ломано развернулся к нему. Будь у Хьюго силы, он заорал бы до сорванного голоса. Не смей. Не смей. Не смей. Не смей. Не смей. Оружие пожирателей, будь оно неладно, подгоняли под каждого, как какой-нибудь протез. Взять чужое оружие все равно что прыгнуть в пропасть наугад — если оно будет несовместимо с пожирателем, то искалечит его, если и вовсе не убьет. И меч Хьюго отказывался принимать Луку. Вены на его руках чернели, кожа под браслетом плавилась. Краска отхлынула от лица, на шее натянулись жилы, задрожала челюсть, но тонкие посиневшие губы растянулись в слабой улыбке. Лука с трудом выдавил из себя что-то, похожее на «Прости», а по телу Хьюго вдруг разлилось мягкое, ласковое тепло. Отравленная кровь тут же отзывчиво вскипела, и даже показалось, что он смог бы сделать еще один рывок. Резонанс от контакта окутал Хьюго, и вместе со спасительным теплом изнутри поднялся безмерный, хищный голод, передавшийся от Луки. Дробовик в его руках съехал назад, и вновь обнажившееся лезвие задрожало и почернело. Оно вздулось, покрываясь блестящими шипами, а металл разделился, обращаясь в живую, широко распахнутую пасть. Она скалилась от нетерпения и извивалась, готовая вцепиться во что угодно, лишь бы разорвать это на части. Хьюго видел, как Лука шатко поднялся, перехватывая рукоять. Оружие разъедало его, отравляло и душило, но он лишь по-животному встряхнулся и бросился вперед. Черная пасть вгрызлась в ногу арагами, и та треснула. Блестящая каменная крошка со звоном брызнула на асфальт, тварь взвыла. Хьюго с трудом поспевал за Лукой и за тем, с какой дикой яростью он заставлял меч снова и снова изменяться и пожирать, раздирая железную плоть. Лишь когда Лука упал рядом с ним на колени, Хьюго понял, что все закончилось. Меч глухо бряцнул о камни, рядом с ним хлопнулся уродливый ком — ядро арагами, спаянное из мышц и ржавых трубок. Оно глухо пульсировало, не торопясь подыхать. Лука коснулся посиневшими пальцами волос Хьюго и замер — на большее его изувеченные руки уже не годились. Даже последнюю уцелевшую гарнитуру на ухе он включил плечом и лишь болезненно поморщился, когда Хьюго вцепился ему в одежду, поднимаясь. Пожиратели — живучие сукины дети; пока их не разъест изнутри пепел, раны можно залечить. Если, конечно, тело останется целым. Связь все еще ловила. Хьюго уткнулся лбом в сырой висок Луки, в посеревшие слипшиеся волосы. — Пес-2 запрашивает подкрепление в сектор В-14. Мы ранены и у нас ядро Борг Камланна. Повторяю... На другом конце захрипел приемник, отзываясь на сигнал.