Сквозь пепел

Хьюго узнает обо всем случайно. Вернее, он сам нарывается на правду, когда проверяет терминал. У Луки нет активных заданий, но его все еще не вернули в камеру. Хьюго окликает стража, и тот надменно косится в ответ. Зик и дети спят, Лил покрыта простыней до глаз и кажется белой, как лист бумаги. Они уже видели такое, еще день или два, и она умрет. Марр дремлет рядом с ней, зажав в руке высохшую тряпку. Другая закрывает лоб Лил. Хьюго старается не будить товарищей и снова обращается к стражу, не повышая голос. Тот лениво оборачивается. Лука уходит не первый раз. Он ускользает, когда Хьюго нет рядом, и не объясняет ничего. Это случается не так часто, чтобы начать подозревать, но Хьюго все равно беспокоится. Страж смотрит ему в глаза. Когда Хьюго встает вплотную в решетке и стискивает руками прутья, он вскидывает брови. Его губы расплываются в издевательской улыбке. — Неужели он тебе не сказал? *** Разбитые колени отзываются неприятной болью, стоит коснуться ими пола. Капрал усмехается и ерошит ему волосы. Лука не уверен, что помнит, как его зовут, и, в общем-то, не хочет знать. Тот руководит охраной их тюремного сектора, и этого достаточно, чтобы прийти сюда. Широкая ладонь ложится на лоб, пальцы свозят с глаз белые пряди. Лука поднимает закованные руки к чужому ремню. Он хотел бы, чтоб все оставалось как в первый раз. Тогда это был его оператор, и они оба торопились, так что Луку без лишних слов стащили на пол и подтянули к расстегнутым штанам. Даже пострадал по большей части лишь затылок — Лука несколько раз ударился им о край стола, пока двигал головой. Оператор почти не смотрел на него, а косился на мониторы и панель управления и подгонял, вцепившись ему в волосы. Из-за неряшливых движений все получалось шумно и грубо — но быстро. Луке даже позволили проблеваться и вымыть лицо, прежде чем вытолкнули за дверь операторской. Он хотел бы, чтобы так и оставалось, но другие понимают его положение куда лучше. Горло саднит, от мерзкого привкуса на языке подкатывает тошнота. Капрал оттягивает голову Луки и смотрит сверху вниз, обводя солеными пальцами его губы. *** Хьюго хочет броситься на решетку. Его разрывает от обжигающих чувств, и он стискивает зубы так, что ноет челюсть. Страж напротив улыбается. — Мразь, — хрипит Хьюго. Ногти что есть сил скребут по металлу. Он бы голыми руками вспорол кадык этого ублюдка. Он бы разорвал его на части, сумей дотянуться. Но тот все еще напротив, нагло смотрит и усмехается: — Что такое? Хьюго не желает принимать, что всю еду и лекарства, которые Лука приносил им в те три голодных месяца, он обменял на свое тело. Он просто не может принять, что кто-то из этих тварей посмел прикоснуться к нему. — Он ведь сам предлагает себя, — страж скалит зубы — ему нравится реакция Хьюго. — Да и перед таким послушным песиком крайне сложно устоять. Хьюго дышит так, словно только что вынырнул из воды, едва не захлебнувшись. "Пес" — он ненавидит этот позывной, но искаженный так тот звучит просто отвратительно. В голове невольно всплывают образы, которые он никогда не хотел бы видеть. Чужие голоса и руки, растрепанные светлые волосы, сгорбленная белая спина и яркие красные отметины от пальцев на коже. Хьюго ведь никогда всерьез не обращал внимания, с какими синяками возвращается Лука, а тот лишь устало улыбался ему. — Я убью тебя, — его трясет; внутри пульсирует единственное желание — разнести здесь все к чертовой матери. — Только открой дверь, и я убью тебя... — О, — с пониманием, словно отзываясь товарищу, тянет страж. — С кем из вас, ублюдков, он сейчас?! — Хьюго все труднее сдерживать голос. — И его тоже убьешь? — мужчина расслабленно приваливается к стене. — Но, к сожалению, не имею понятия. Он наблюдает за Хьюго насмешливым взглядом. Тот рычит, как зверь на привязи, что не может сорваться с цепи, как бы ни пытался. — Так ты, выходит, и не знаешь, что он и за твою никчемную жизнь так заплатил? *** — Неужели с тобой и правда можно делать что угодно? Луку поднимают на ноги и толкают к столу. Он садится на край. — ...и ты не станешь вырываться и скулить? — Нет, — коротко отвечает Лука. Горячие руки скользят по его бедрам, сжимают бока и толкают в грудь. Он откидывается на стол, но поднимает ногу, упираясь коленом в чужой живот. Капрал приподнимает брови. — Позвони врачу, — Лука смотрит ему в глаза. Губы того расплываются в искренней улыбке. — Я ведь пообещал, что вызову его. — Сейчас. Капрал смеётся и отталкивает его колено. Полуголые бедра вжимаются между ног Луки. — Ты что, торгуешься со мной? — Да, — так же коротко говорит Лука. Они в какой-то степени зависят друг от друга. Подними он шум, мужчину рядом упекут за решетку, а может отдадут под трибунал — никому еще легально не позволено трахать живое оружие. Но если так, Лука лишится возможности получать то, что ему нужно. Потому в их общих интересах соблюдать договоренности. Грубая ладонь скользит по его шее, обхватывает подбородок, сжимает челюсть и отпускает. Пальцы заползают под чокер с креплением для передатчика, давят на кадык и тянут вверх, точно за ошейник, совсем немного приподнимая шею Луки. — Лежи, — приказывает он, поднимаясь и доставая из кармана куртки КПК. Капрал оставляет одну руку на его животе. Она давит, заползая под жилет, скользит к ребрам, мажет по груди и, выпутавшись из-под одежды, снова возвращается к шее. Он не проявляет нежность, а просто осматривает тело Луки, пока звонит в медотсек. Его брат отвечает за несколько тюремных секторов — Лука знает это и молча слушает, как они говорят. — ...тогда посмотри девчонку, на нее должен быть запрос, — бросает капрал. Ладонь скользит по его бедру — по низу, по внешней стороне, — опускается под колено и приподнимает, раскрывая Луку под собой сильнее. — Уверен, что не хочешь зайти? — Я только по девушкам, — доносятся монотонные отзвуки из КПК. — И зря, — подначивает он. — Но если передумаешь... — Давай номер — а потом угостишь меня чем-нибудь подороже. Капрал беззлобно фыркает. Лука не ждет, когда к нему обратятся, и диктует: — PW-02357. *** Мгновение назад в нем бесновалось пламя, но сейчас Хьюго не чувствует под ногами пола. В голове все обледенело. Страж говорит, что когда на одной из миссий с полгода назад он чуть не погиб, его не собирались спасать. Он слишком проблемный, и для многих старая заноза в заднице. Было бы лучше, истеки он кровью и сдохни где-нибудь среди руин. Заполнять бумаги на мертвеца не так муторно, как снова и снова отчитываться за выходки взбалмошного ублюдка. И так бы случилось — броневик не приехал вовремя, и проблема исчезла, — ни вылези его дружок. Не то чтобы он предложил оператору себя — просто сказал, что сделает все, чего бы от него ни попросили. Застывший рассудок обволакивает отвращение — к нему, ко всему этому проклятому порту. К самому себе. Особенно когда в коридоре разносится топот, и в камеру являются врач с ассистентом. Страж смотрит на Хьюго, будто говоря: «Давай, дверь открыта, попробуй что-нибудь выкинуть». Но тот лишь шатко пятится, освобождая дорогу, и больше не может сделать ни шага. Их приход будит всю камеру. Молодой врач раздражен и курит, стряхивая пепел на пол, пока заполняет что-то на планшете. Лил проверяют и забирают в медотсек Все кругом так рады. На их лицах читаются облегчение и радость, и когда Марр подлетает к Хьюго, тот с огромным усилием заставляет себя улыбнуться мальчишке. В горле встает горький ком. За решеткой маячит надменное лицо стража. *** Если закрыть глаза и представить, что это Хьюго, все кажется вполне сносным. Тяжелые, грубые толчки, руки, выкручивающие плоть на боках так, словно хотят выдрать живое мясо. У Луки горит лицо, и красные следы на шее все еще жгут, будто плавя кожу. Если уверить себя, что это Хьюго, хриплое дыхание сверху кажется даже немного красивым. Лука пытается думать о его лице — стиснутые губы, крепко зажмуренные глаза, капли пота на висках. Мокрые пряди, липнущие к шее. Сильные плечи и выступающие ключицы, покрытые блестящей испариной. Их так нестерпимо хочется коснуться языком, что когда Луку снова протаскивает по столу, он едва сдерживает стон. Пожелай того Хьюго, он позволил бы ему быть с собой грубым. Конечно, едва ли тот сможет — он слишком обходительный и мягкий, почти до смешного нежный даже в объятиях. Но сейчас лицо Луки болит от пощечин, и раз уж они здесь, он хотел бы, чтобы их оставил Хьюго. Он не был бы против рук, сжимающих волосы и стискивающих горло до темных кругов перед глазами. Не был бы против боли, все еще растекающейся по телу — ему не дали времени привыкнуть, да он и не просил. Он с готовностью принял бы все это и даже больше — будь это Хьюго. — Посмотри на меня, — требует сверху чужой голос, разбивая спасительную иллюзию. Лука молча открывает глаза. *** Он возвращается в камеру. Ребята не просыпаются, а Хьюго подрывается с места, но замирает в шаге от него. Лука улыбается и невинно щурит красивые голубые глаза. У него разбиты губы, и в уголке осталась засохшая кровь. На его шее темнеют наливающиеся синяки, а на правой скуле ссадина с запекшейся бурой коркой. Его одежда сбита и наспех застегнута. Хьюго чувствует, как у него дрожат жилы на шее. — Это правда? — тихо спрашивает он. — Что — правда? — голос Луки серьезен, и он не пытается разыгрывать непонимание, просто уточняет, что именно от него хотят. — Что ты... — Хьо не сразу выталкивает из себя жуткие слова. — Ты заплатил за все, что принес, телом. И за меня тоже. Лука склоняет голову набок. В его взгляде нет ни сожаления, ни стыда, ни даже боли. Он равнодушно смотрит на Хьюго. — И то, что Лил забрали сегодня... — выдыхает он, но Лука обрывает его. — Ложись спать, — он вскидывает окровавленный уголок губ в легкой улыбке и проходит мимо. Хьюго больно. Так больно, как не было ни от одной раны. Молчание Луки говорит яснее любых слов. Хьюго хватает его за плечо, разворачивая к себе. Его запястья скованы, но он вскидывает их, крепко обнимая Луку за шею и прижимая головой к своей груди. — Зачем? — спрашивает он, уткнувшись носом в белые волосы. Лука молчит. Хьюго даже не может вцепиться в него. Не может сжать на спине жилетку или дотронуться из-за оков. Только чертовски неудобно держать, ощущая, как в руках — да и во всем теле, — напряженно дрожат мышцы. — Это неправильно. Тишина выдирает из Хьюго нервы. Этот маленький упрямый засранец с детства такой — не выдавит из себя ни звука, как бы больно ему ни было. Может в пепельных землях это и ценно, но не здесь. Не сейчас. — Я больше не дам им использовать тебя. Лука почти не двигается, просто спокойно дышит, привалившись к Хьюго. Будто ничего не случилось. Будто все это и правда не имеет значения. — Да скажи ты хоть что-нибудь, — цедит Хьюго сквозь стиснутые зубы, срываясь на рык. Он сдавливает предплечьями чужие виски, заставляя Луку поднять голову. У него ноют руки, но он утыкается лбом в лоб и болезненно кривит губы. Ему хочется сказать еще что-нибудь, но Лука наконец открывает рот. И, черт возьми, лучше бы он и правда молчал. — Если ты собрался извиняться — не смей, — ровным голосом произносит он. Хьюго чуть отклоняется, измученно глядя на него. — Я продам себя столько раз, сколько будет нужно, — режет по живому Лука. — И ради тебя, и ради всех остальных. Если это в моих силах, я сделаю все, чтобы никого больше не терять. Его глаза угрожающе серьезны. Хьюго невольно качает головой. — Но не такой ценой. Лука вдруг подается ближе и хватает его за грудки майки. Хьюго знает, как хорошо он умеет молчать, и нужно действительно постараться, чтобы Лука застонал от боли. — Это просто способ выжить. Не хуже, чем жрать дохлых крыс и спать под трупами, — его голос становится жестче. — Но если ты всерьез скажешь, что мое тело тебе дороже жизни товарищей и наших планов, то я тебя не прощу. Чужие слова обжигают, и Хьюго больно так, как не было ни от одной раны. Он закрывает глаза, прижимаясь щекой к виску Луки. Лука разжимает пальцы, опуская их ему на грудь и приникая лбом к изгибу шеи.