Нулевая полоса

– Заходи. Саша на мгновение закрывает глаза. Медленно, через нос выдыхает. Готовиться нет смысла: сколько бы он ни стоял тут, сколько бы ни бродил по улице, стылой и по-ноябрьски мрачной, ничего нового не придумает. Смешно даже, как растет навык выкручиваться: сначала учишься изобретать маленькую ложь, "я просто мимо шел", "я не видел точно, но, кажется...", "да, я опоздал, но мои часы - вот они, на них пятьдесят девять минут, но я понимаю, что сам виноват", бла-бла-бла, потом ложь побольше, подбираешь слова – не ударил, а "защищался", не украл, а взял, чтобы вернуть... Нет, Саша никогда чужого не брал, он – и это тоже смешно – только вступался за других. А потом, когда ты овладел искусством маленькой лжи и искусством плетения слов, ты возвращаешься к истокам. К тому, чтобы просто говорить как есть. С такими, как Филатов, это было наилучшим вариантом. Да и вообще - почти всегда наилучшим. – Уснул? Заходи, говорю. – Кадет Романов, – рапортует Саша с порога, но Филатов прерывает: – Вижу, что кадет Романов. Садись давай. Кабинет пахнет осенью и лекарствами. Осень втекает из открытого окна, сырая, состоящая из жухлой травы, ржавого железа, мокрой земли. Саша втягивает воздух поглубже и чувствует, как – даже против воли – расслабляется. Остальные кабинет начальника не любили и именовали в шутку "судилищем", а он и тут умудрился отличиться. Представилась кривая улыбка Семёнова и шипящее "о, вот и любимка директора". – Знаешь что-то? – Филатов издалека заходить не стал. Отложил планшет, с силой провел по глазам, сложил руки на столе. – Что-то – знаю. Вот не хотел, не собирался юлить, а вырвалось само. Филатов помолчал пару секунд – и чуть отодвинулся, шаркнув ножками стула по полу. Ничто в нем, кажется, не изменилось, и все-таки Саша почувствовал, как осень стала на пару градусов холоднее. – Рассказывай. – Мы знаем, что он ушел утром. Между четырьмя и шестью часами. В четыре Мурка... Муравьев вставал, видел, что он еще в спальне. А в шесть я вставал, и его уже не было. Кровать была заправлена. – Почему не доложили? – Не удивились и не посчитали нужным. – Ты глава звена. Отсутствие скольки человек стоило бы того, чтобы посчитать нужным явиться с докладом? – Юрий Маратович. – Саша так и стоял, игнорируя и простой деревянный стул, и потрепанное кресло старомодного вида. На Филатова посмотрел коротко, один раз, и уставился в стол. – Вы сами знаете – по утрам много кто пораньше встает. У нас же свободного времени толком нет. Только если до подъема. Много кто удирает по утрам, вот что он пытался сказать. Филатов помолчал еще немного и повторил: – Сядь. Саша выбрал стул. Всегда его выбирал. Филатов оперся локтями о стол, а подбородком – о туго сплетенные пальцы. Медленно, как сам Саша перед дверью, вздохнул. – Что у вас стряслось? – В смысле? – В прямом, Романов. Вы еще недавно в дёсны целовались. Водой не разлить было. Что ни день, то "Романов и Петров". Романов и Петров то, Романов и Петров сё. Шерочка с машерочкой. И эта ваша шакалья банда за вами бегает-хихикает... А теперь – образцовое звено. – Разве плохо? – буркнул Саша. – Образцовое. Лучшие показатели. На прошлой неделе только по уборке косяки, но уже исправились. – Не плохо. Плохо другое: что за этой образцовостью, прости меня, хрень какая-то стоит. – Повзрослели, Юрий Маратович. – Это его третья самоволка, Саша. И я вижу, в каком состоянии он из них возвращается. Я тоже вижу, Юрий Маратович, мог бы сказать Саша, но сдержался, только кулаки сжал. – Я знаю. И не третья, а шестая. Филатов закрыл лицо руками и резко выпрямился. – Он просил меня перевести его в другое звено. Об этом ты знаешь? Саша медленно покачал головой и кое-как – дыши давай – разлепил губы. – Нет. В груди противно заныло, и Саша прикусил язык, чтобы не позволить ничему лишнему отразиться на лице. Нет, не нужно этого сейчас. Не нужно этих "почему", не сейчас, нет – но мысли уже закружились, дерганые и болезненные. Почему – в другое? Почему не сказал? Почему пошел к Филатову? Они все что, достали его настолько, что он даже не посчитал нужным... – Нет, – повторил Филатов задумчиво. – Ладно, Саша. Свободен. – Я правда не знаю, – зачем-то повторил и Саша. – Он... нам ничего не говорит. Филатов только кивнул на дверь.

***

Стоило двери закрыться, как прозвенел звонок. Свое место в биологии Саша занял одновременно со второй трелью и только незаметно качнул головой, отгоняя требовательные взгляды со всех сторон. Их еще рассаживали по разным углам класса – по старой памяти. Слева, у окна, долговязый Мурка, свисает на глаза попорченная шариковой ручкой челка, на первой парте, ровно перед столом учителя, дисциплинированно листает учебник Давид. Сам Саша – напротив него, у стены, ровно под стендом с циклом размножения паразитов, и на три парты позади – Ярик Завьялов. Его взгляд жег макушку особенно сильно. – Доброе утро, мальчики. Садитесь. Завьялов, заправь рубашку по-человечески. Коваленко, где учебник? Лючия Андреевна выпалила все на одном дыхании, обычным своим тускло-напевным голосом и не поднимая глаз от потрепанной тетрадки, видевшей, по откровениям владелицы, еще похороны вождя, и с тех дней и хранящей все учительские конспекты. – Забыл, виноват, – отозвался Коваленко, – разрешите сходить? – Пересядь к Завьялову. Романов, где Петров? – Отсутствует по невыясненным обстоятельствам. – Страница шестьдесят три, – изрекла Лючия Андреевна, потеряв всякий интерес к Петрову. В середине урока Саша ощутил тычок в спину и дисциплинированно вытянул руку за спину. И сжал в кулаке записку. "?" Очень информативно, Завьялов. "Ф. хотел знать, известно ли нам что-то, – накарябал быстро. – Допрос в мягкой форме. Потом". Завьялов записку не вернул, но громко и выразительно фыркнул. – Будь здоров, – прохладно пожелала Лючия Андреевна. После звонка, не сговариваясь, собрались под козырьком одного из запасных выходов: тот соседствовал с кухней и не закрывался – поварихи бегали на перекур. Давид поплотнее прикрыл дверь, поморщился от упавшей на нос мороси, стекающей с козырька. Шлепнул по ладони Мурку, сунувшегося в карман за сигаретами. – Ты че? – Сам просил, – не смутился Давид. – Когда это я тебя просил?! – Когда ныл, что у тебя зависимость и ты умрешь от рака легких. Вчера. И позавчера. И... – Давайте к делу, – перебил Завьялов, прижимаясь к двери спиной. Не столько ради удобства, сколько ради страховки: он был крупнее них всех. Захочет кто открыть дверь изнутри – не сможет. – Чего там Филатов, Сань? – Интересовался. – Конкретно? – Где Петров, интересовался. – Тебе за сэкономленные слова рублями платят? – повторил Завьялов любимую присказку Лючии Андреевны. – Давай по-человечески, товарищ командир. Депрессию твою потом лечить будем. Саша, плюнув на сырость, уселся на бетонную ступеньку. – Да он сам нихрена не знает, – сказал устало. – Знает про три его самоволки, про остальные нет. Сказал, что мы слишком дохрена дисциплинированные. "Образцовое звено". – Образцовое, – хохотнул Завьялов. – Рассказал бы ему кто, как это образцовое звено озверевший командир дрючит! – Кто тебя дрючит? – огрызнулся Сашка. – Никто, товарищ командир. – Вот и заткнись. – Тоталитаризм и угнетение, – вздохнул Завьялов. – Мурка, дай мне одну, мне надо закурить душевную рану. – Я вот что думаю... – Давид, пока чиркала зажигался и разгорался кончик сигареты, задумчиво выставил под капель широкую ладонь. – Надо бы нам это... Кончать это всё. – Сейчас затянет речь про товарищество, – хмыкнул Мурка, завистливо глядя на дым. Наклонился, втянул носом. – Блин, может, реально зависимость... – Затяну, – подтвердил Давид. Тяжело, весомо. У него каждая фраза весила целую тонну. Даже когда он был дурацкой спичкой с глазами навыкате три года назад. Тогда низкий, раскатистый голос не вязался с его видом никак. Не подходил смуглым щекам, взгляду исподлобья, торчащим ушам. Теперь выше него был только Завьялов. Выше и тощее. Давид выдержал паузу, сощурился, встретился глазами с Сашей. – Затяну, Мурка, потому что в том и соль. Ты, дурак, не понимаешь. Потом поймешь. А пока умных людей слушай и помалкивай. Мы с вами братались? Братались. Нас никто не неволил. – Блин, ты опять, – не выдержал Мурка, – "неволил", "помалкивай", литератор хренов... – И тебя тоже, – нажал Давид, и Мурка привычно присмирел под взглядом внимательных темных глаз, – никто не неволил. – Он поднял руку, демонстрируя давно выцветший шрам, перечеркивающий ладонь. – Мы теперь братья. А живем не как братья. У нас один отбился... – От стада? – От семьи, Мурка. А мы сидим, дураки. Ждем, пока одумается. – Да не нагнетай, – поморщился Мурка, облизнул тонкие губы. – Что он такого делает, птичка наша? Ну ходит в самоволки, ну и что. Кто не ходит? Деревня в десяти минутах, а забор наш... только безногих остановит. Сашка тихо качнул головой. – Не в этом дело, Сереж. Филатов подчеркнул, что он... Чайка... Митя. Возвращается весь... Как будто его пожевали и выплюнули. Мы же все понимаем, что он за периметр ходит. Как первогодки наши ходят. Только первогодкам быстро мозги на место вставляют, где нарядом, где ремнем. – Да, – вздохнул Завьялов, изображая озабоченную мать, – в этом наш мальчик как-то отстает от сверстников. Может, задержка в развитии каких-нибудь этих... Мозговых структур? А то у него же и другие симптомы есть. Вон шнурки до сих пор завязывать нормально не умеет. – Первогодки, – уронил Сашка, – ходят на окраины. Даже они не идиоты и дальше первых полос не полезут. Ходят там, где их патрули, если что, из пасти всяких... дерьмоедов вытащат. – Осмотрительные детишки, – подтвердил Завьялов. – Я когда ходил, тоже не дурак был дальше ста метров заходить. И вообще... Там как вой поднялся, так я чуть в штаны не подпустил. Ну и свалил. А наш приходит, как с дьяволом дрался. – Дьявол, Ярослав, фигура мифическая, – оскалился Мурка, – а у Чаечки в прошлый раз на ноге дырки были как он клыков вполне известной нам твари, в простонародье ползучки, а по-научному... А по научному я хрен знает, как ее. – Зачет через неделю, – напомнил Завьялов. – Через целую неделю. Да и парни, ну что мы... Митенька был с причудами всегда. Только пока они с Сашенькой дружили, никто, как бы ты, Давидик, сказал, "хлопот не знал". – А ты на Сашку не сваливай, – твердо сказал Давид. – Он Чайке друг, но и мы ему друзья. Братья. – Короче, – подытожил Завьялов, – как вернется, берем его, прижимаем к стенке и не отпускаем, пока не исповедуется. Так? Посмотрел он при этом на Сашку. Сашка отвернулся, сорвал подвядшую, холодную травинку. – А если не скажет? – Я же сказал, – медленно, как маленькому, повторил Завьялов, – пока не исповедуется. Никаких "а если".

***

Чайка вернулся к ужину. И если бы Сашка не забежал в спальню, чтобы наскоро пришить отвалившуюся не вовремя пуговицу, он бы и не узнал. Он и так перелетел через порог, не намереваясь тормозить и задумываться на пути к цели: тумбочка, второй ящик, иголка, воткнутая в моток белых ниток. И оглянулся только когда внушительный бугорок на стоящей в углу кровати – кровати Мити – закашлялся. Сашка замер на какое-то жалкое мгновение. И рванул туда. Цель переформатировалась моментально. Тумбочка, ящик, нитки – кровать, позвать по имени, не переворачивать, пока не выяснишь, какие повреждения могут быть, позвать медика. – Мить. Слышишь меня? Кашель повторился, но странный, дробленый какой-то... Сашка вдруг понял: да этот кретин смеется. – Очень глупая ситуация, – прошелестел Чайка, переворачиваясь на спину и разлепляя покрасневшие глаза. – Я тебя слышу, но... Как это... Не различаю слов. Слышу, то есть, наличие звуковой волны... А слова как будто незнакомые. Как будто на другом языке. Так это ерунда, Митя, подумал Саша. Это не ново. Тоже мне. – На каком другом, – сказал вслух, – на каком, блин, другом, придурок? – Ни слова, – рассмеялся Чайка и прикрыл глаза, – честное слово... Ни слова. Но голос твой я узнаю, Сашка. Ты не волнуйся. Все нормально будет. Это такой... постэффект. В их специальный интернат – Сашка знал – не брали тех, кто склонен к агрессии. Тех, кто внушаем, не брали тоже, а также не брали по куче других поводов. Из десяти поступающих проходило двое, ну, трое. Так, по крайней мере, звучала официальная статистика. Сашка догадывался, что на нем тестирующие отдохнули, потому что он, вообще-то, был вполне склонен к агрессии. От смеха Чайки у него натурально зачесались руки. Дыши. Дыши давай. Сашка прикрыл глаза, выдохнул, открыл. Ладно. Постэффект, значит. Не говоря больше ни слова, он положил руки Чайке на голову. Ощупал затылок, виски, спустился к шее, к плечам. Ощупал ключицы, руки от плеча до кисти, праву, левую. Ребра, тазовые кости, ноги. Беспардонно задрал на Чайке теплую кадетскую куртку, сунул руку внутрь, проверяя, нет ли крови. Чайка ойкнул и разлепил глаза. – Саш. Да все хорошо. Сашка нашарил только пару еловых иголок, неизвестно как попавших под одежду. Выпрямился. Поглядел на туго зашнурованные – не прав вот Завьялов, все Чайка умеет, когда надо – ботинки. Ладно, если бы у него были переломы, он бы, во-первых, не добрался до комнаты, а во вторых, не лежал бы так спокойно. – Я иду ужинать, – сказал Саша. – А потом мы придем сюда. Я и парни. А ты если исчезнешь... Можешь, в самом деле, валить в другое звено. – Что? – ударилось ему в спину, но оборачиваться Сашка не стал.

***

– Вернулся, – сказал Саша за ужином, наклонившись к уху Давида. – В спальне. Передай. Давид преспокойно сунул в рот кусок картофелины, прожевал и, небрежно потянувшись за салфеткой, шепнул что-то на ухо Мурке. Тот округлил глаза и передал дальше. Свободного времени после ужина никому не полагалось. У них было полчаса, не больше, до того, как их начнут искать, если они не явятся на самоподготовку. Поэтому поели все быстро. Быстро сгрудили тарелки и чашки на тележки у стены, дождались команды Саши и вышли – как полагается, спокойно и дисциплинированно. Саша чувствовал, как жжет спину взгляд Филатова, сидящего за преподавательским столом перед нетронутым ужином. В спальне Завьялов, посвистывая, задернул шторы. Давид, как всегда, плотно прикрыл дверь. – Живой хоть? – усомнился Мурка. Кулёк на кровати заворочался. – О, живой. – У него что-то с распознаванием речи, – тихо сказал Сашка. – Сам сказал. Голос узнает, а слова не понимает. – Ничего нового, – усмехнулся Завьялов. Чайка, повозившись, кое-как выпутался из одеяла, шипя сквозь зубы, и, щурясь, обвел взглядом комнату. – Что, Митенька, распознавание объектов тоже сбоит? – догадался Завьялов. – Тогда это пересмешники, – подал голос Давид. Он первым подошел к Чайке, опустился на корточки. – Четвертая полоса. Далеко. Митя, ты без беруш пошел? Чайка только рассеянно улыбнулся и, будто через силу, протянул руку и коснулся плеча Давида. – Давид. Ты про пересмешников сказал? Я, кажется, по губам лучше понимаю, чем на слух... Я в берушах был, но там птенцы были. Осенние, представляешь? Очень редко бывает. Не выживут ведь... Но я теперь понимаю, почему птенцы хуже взрослых особей. От взрослых только дурь всякую слышишь, но уши закроешь – нормально... А эти... Птенцы... Там даже слов никаких не слышишь, ничего не слышишь. Просто будто псина невидимая скулит, надрывается, а ты шагу сделать не можешь, корчишься, потому что непонятно, куда идти. – Ты как через забор перебрался в таком состоянии? – Давид и бровью не повел. – За... бор? Забор, да. Да ерунда это, это же чисто механически, – улыбнулся Чайка и устало потер глаза. – Ну и толку с ним говорить? – закатил глаза Завьялов. – Как с глухонемым психом. Откладывается наше внушение, парни. – Не откладывается, – сказал Сашка. И, выудив из собственной тумбочки, из третьего ящика, тканевый платок, развернул его аккуратно и извлек на свет маленькую желтую таблетку. – Смотрите-ка, – почти восхищенно протянул Завьялов, – а командир наш не только диктатор, но и клептоман. Это как ты из-под носа цербера универсальную пилюлю спер? – Попросил. – Да ну. – Попросил, – надавил Саша устало. – В медпункте не идиоты работают. Все знают, что кадеты периодически мотаются за периметр. По крайней мере в Нечаевку, а там все равно приграничная зона, риск наткнуться на что-то из-за периметра есть, тем более по холодам они все ползут... Пей. Кретин. Чайка таблетку заглотил, не пререкаясь. То ли прочел по губам простое "пей", то ли – что более вероятно – прочел вполне внятное выражение на лице Сашки.

***

Сашка как-то пропустил момент, когда они в своей дружбе поменялись ролями. Было ему семь, и это Митька вытирал ему сопли, когда Сашка ныл, залечивая подорожником ссадины от доставаний деревенских мальчишек. Было ему девять, и это Митя прятался с ним под одеялом и, водя пальцем по картинкам в книжке, убеждал, что нет, никакие твари по ночам из леса не приходят, вот нет ни одного существа, какое бы могло выбраться за периметр, пройти много километров, взобраться по стене из бетона, просочиться сквозь стекло – и все ради того, чтобы добраться до какого-то тощего сопливого ребенка. Было ему двенадцать – и это Митька, всё еще Митька, сидел с ним на крыше хозпостройки, пока Сашка, дрожа, рассказывал, как прошли летние каникулы. В пропахшей лекарствами квартире, затхлой, кислой, с бесконечными визитами мрачных докторов, никому не смотрящих в глаза. Было ему тринадцать... И было уже непонятно. Было ему четырнадцать – и это Митька теперь вернулся с каникул сам не свой. И ни словом не обмолвился. Закрылся, привычно прячась под дурашливостью. Отодвинулся ото всех. Особенно – от отца. Проходил мимо Филатова, не здороваясь, игнорируя и устав, и тот факт, что они были, вообще-то, родственниками. Много молчал. Много времени проводил один. Уходил куда-то, возвращался ночью. Спал тревожно и зыбко. И теперь Сашка молча приносил ему пластыри, латал порезы. Не спрашивал ничего, как не спрашивал тогда Митя. Это было что-то важное: не спрашивать. Он не спрашивал. Митя молчал. Сашка, будто ища, куда приложить силы, принялся за свое звено, прежде задорное, вечно проблемное. Опоздания, дурацкие споры, побеги в деревню во время кросса за мороженым – все ушло, прекратилось; отчасти, конечно, благодаря его усилиям. Отчасти – благодаря тому, что Чайка больше ничего не придумывал, не предлагал, не смеялся, напоминая, что самое страшное, что их ждет – десять километров по стадиону или ремнем по заднице, да подумаешь. Может, они, и правда, повзрослели. Может, вкус у взросления всегда такой – сомнительный. Сашка смотрел, как проясняется взгляд Мити, и чувствовал, как успел за несколько месяцев устать от всех этих перемен. Митя, проморгавшись, посмотрел прямо на него и без улыбки прохрипел: – Спасибо. – Пожалуйста, – ответил Саша. Они бы так и смотрели друг на друга, молча и непонятно зачем, если бы Завьялов не подошел и не придвинул стул к кровати Чайки. – Добро пожаловать на товарищеский суд, Мить. Давай рассказывай, что ты делал там с пересмешниками. И учти, что варианта отбрехаться у тебя нет. Ты все правила братства нарушил. Ходишь абы куда один, секреты какие-то... Не по-пацански. Нас вон Филатов уже окрестил образцовым звеном, ты представляешь, до чего мы так дойдем? Чайка улыбнулся, но вяло, и взгляд остановил где-то у Саши на груди. – Ну? – поторопил Завьялов, когда пауза затянулась. – Или ты, – поддавшись искушению, начал Сашка, – хочешь рассказать это какому-то другому звену? Завьялов скорчил непонимающее лицо, но Чайка – тот, конечно, все понял. Закусил губу, подтянулся на кровати, усаживаясь. Спустил ноги на пол. Снял с макушки сухую веточку, покрутил между пальцев. Чайкой его прозвали не за голос – за острый нос и хитрющие глаза. Сейчас глаза эти казались погасшими. Неживыми. – Ты наверняка сделал выводы, – тихо сказал он, не глядя на Сашку. – Но не надо. Они неверные. Да что ты говоришь. – Неверные, – повторил Чайка. – Я просто... Понимал, что вы рано или поздно... – Прижмем тебя, – предположил Завьялов. – Доебемся, – менее поэтично констатировал Мурка. – Вроде того, – вяло улыбнулся Чайка. – А я не хотел. И сейчас... Не хочу. – Не хотела курица быть супом, но стала, – изрек Завьялов. – Давай уже резче. Куда ты шляешься? – В нулевую точку. – Что? – В нулевую точку, – повторил Чайка спокойно. – Это долгая история. – Ну уж начни, – фыркнул Завьялов, – будь добр. Сашка любил его вот за это: за то, что Завьялов умеет озвучить то, что у Сашки в мыслях. Попасть ровно в точку. Вести разговор как будто за всех сразу. Он, конечно, бывал тем еще балаболом, но... – Встать. Всем, – прозвучало негромко и твердо. Вскочили все – разом, вытянувшись. Даже Чайка присоединился, чуть пошатываясь. Приказ прозвучал почти одновременно со скрипом ручки. Филатов стоял на пороге, высокий, собранный, на все пуговицы, как всегда, застегнутый. Скользнул взглядом по Чайке, проводя, очевидно, ту же проверку, что Сашка провел руками. – Почему не на самоподготовке, кадеты? Сашка привычно шагнул вперед и, глядя на верхнюю пуговицу Филатова, выпалил: – Проводим беседу звена. Товарищеское... внушение. – Вот как. Успешно? – В процессе. – Ко мне в кабинет. Все.

***

Шли в молчании. Сашка и Завьялов – впереди, Мурка рядом с Чайкой, Давид – позади. Как конвой, подумал Сашка. Хотелось оглянуться, посмотреть на Чайку, но он не стал. Филатов тоже не оглядывался. Вошел первым, занял место у окна, скрестив на груди руки. Прочесть по его лицу ничего было нельзя. Дождавшись, пока они встанут дисциплинированным полукругом, как на какой-то дурацкой обязательной экскурсии, приказал: – Кадет Петров. Объяснитесь. Чайка повел плечами. – Так точно, – отозвался бесцветно. – Сегодня утром я покинул территорию интерната. Уважительная причина отсутствует. Разрешение отсутствует. Мое звено ни о чем не знало. – Дальше. – Уточните, что вас интересует. Они друг на друга не смотрели. Будто общались по телефону, находясь в разных точках планеты. Будто и не помнили уже, как другой выглядит. Будто даже не понимали, зачем звонят, зачем разговаривают. Сколько Сашка помнил себя здесь, в интернате, так оно и было. Митя обращался к отцу по имени-отчеству или через стандартные "разрешите?", Филатов называл его "кадет" и по фамилии. Но прежде – до этого года – в этих формулах не было холода. Митя нет-нет да срывался на возмущенное "пап", Филатов напоминал, что "папа у тебя дома". – Меня интересует полный доклад о ваших действиях, кадет. – Я гулял по деревне. – Гулял по деревне, – повторил Филатов медленно. И, сделав пару шагов вперед, взял Митю за подбородок, чуть развернул, подставляя свету и сеточку тонких царапин на шее, и покрасневшие веки. Свободной рукой снял с воротника куртки сухой листок. Помолчал. Отпустил подбородок – Чайка, поджав губы, мотнул головой. Филатов наклонился, хлопнул по карману его штанов. – Нож тебе в деревне зачем? – Главный инструмент выживания, – подал голос Мурка. – Нас же так учат, товарищ начальник. "Без ножа и фонаря будешь мертвая сопля". Каждый ребенок знает. Саша не глядя взял его за запястье и предупреждающе сжал. Мурка замолк. – Вот что, – после паузы заговорил Филатов, и голос его стал совсем пресным. – Я вижу, с тобой говорить нет смысла... кадет. Врешь мне в лицо, врешь своим товарищам, и ничто тебе нигде не жмет. – Им, – тихо возразил Чайка, – я не вру. Ну да, подумал Саша мрачно. Просто ничего не говоришь. – Ладно, – покладисто согласился Филатов. – Пусть не врешь. Оставляешь в неведении. Подставляешь. А перейдешь в другое звено – будешь, видно, подставлять новых товарищей. Мне надоело, Митя. Не можешь отвечать за себя – за тебя, значит, будут отвечать твои товарищи. Кадет Романов. – Я, – машинально отозвался Саша, шагая вперед из кривого их импровизированного строя. – Кадет Петров – член вашего звена, – Филатов взглянул на Сашу коротко и спокойно, – и вы, напомню, не доложили о его отсутствии. К вашему личному проступку как командира будет приложен проступок кадета Петрова. Понятно? – Так... Так точно. – Впрочем, можете отказаться. Если не желаете считать кадета Петрова частью звена. – Прекрати, – хрипло потребовал Чайка, впиваясь в отца взглядом. – В чем он виноват? Оставь его в покое. Так нечестно и не по уставу. Ты сам знаешь. Товарищ начальник! – Не буду отказываться, – сказал Саша, и Чайка обернулся к нему, рывком, и почти прикрикнул: – Хватит! Он же это говорит, просто чтобы на меня надавить. Не лезь ты. Саша молча выдержал его взгляд и шагнул к Филатову. Чайка, выдохнув, шагнул наперерез. – Хватит, – повторил тише, теплыми пальцами стискивая его запястье и сжимая почти до боли. – Не надо. – Саша упорно не смотрел на него, и Чайка, сжав зубы, легонько оттолкнул его и обернулся к отцу. – Докладываю, товарищ начальник, – выплюнул зло. – Я ходил за периметр. Чтобы добраться до нулевой полосы. Пока мой предел – шестая, но сегодня я и до нее не дошел. Не учел особенности... природы. Вы сейчас спросите, в своем ли я уме, чтобы лезть за периметр в одиночку, но вам ведь не хуже меня известно, что я такой не первый, да? Мама как-то доходила до нулевой. Филатов ответил не сразу. Долго смотрел на Чайку, прежде чем криво, болезненно усмехнуться. – Ну-ну. Кто тебе рассказал? – Бабушка, – улыбнулся Чайка. Ничего настоящего в этой улыбке не было. – Мама уже не разговаривает. Никого не узнает. Ты бы знал, если бы интересовался. – Не надо было отпускать тебя. Романов, Муравьев... Все вы, остальные. Оставьте нас. – Я не собираюсь с тобой говорить, – фыркнул Чайка. – И если ты думаешь, что наедине что-то изменится... – Твоя мать, – рявкнул Филатов, и зычный его голос хлестну по стенам, как вспененная, полная острых камней волна, – пришла к нынешнему состоянию как раз потому, что шлялась черти где! – Она туда шлялась, – закричал в ответ Чайка, – чтобы тебя вылечить! Ты думаешь, я не знаю?! Ты меня обвиняешь, что я ничего не говорю, а сам?! Мог умереть и молчал! Это она тебе принесла лекарство из нулевой! А ты теперь делаешь вид, что ее нет! Мурка что-то пробормотал себе под нос. Он смущался откровенных разговоров – всегда, смущался отчаянно и неумолимо; вот и теперь краска медленно заливала его лицо. Завьялов слушал с задумчивым интересом, Давид хмурился. – Дурак, – севшим голосом припечатал Филатов. – Да я бы всё отдал, чтобы она туда не совалась. Знал бы – да хоть бы конвой приставил. А она... Ты ее помнишь, – закончил совсем тихо и хрипло, – она упрямая, как черт. Была. Сашка молча дернул Мурку за рукав и указал на дверь. Они вчетвером вышли тихо, тихо прикрыли за собой дверь. Отошли подальше и устроились прямо на полу. За дверью приглушенно звучали голоса. – Пиздец драма, – выдохнул Мурка. – Вы как хотите, а я пойду покурю. – Я с тобой, – сказал Завьялов.

***

– Кадет Романов, – произнес Филатов, отвернувшись к окну и заложив руки за спину. Окно было нараспашку, и в кабинет тянуло влажным прохладным вечером. – Как глава звена – примите решение о наказании, которое получит кадет Петров. Учтите, что повторное нарушение распорядка приведет к тому, что кадет Петров будет отчислен без права восстановления. Кто-то присвистнул – тонко, уныло. Мурка, конечно, кто еще. Сашка, вытянувшийся в стойку "смирно" еще на своей фамилии, выждал пару секунд, размышляя. И еще пару. И еще. Мысли крутились быстро, но вхолостую. Что значит – примите решение? Нет, совершенно ясно, что это значит, но почему сейчас? Почему – перед последним шансом? Саша медленно поднял взгляд. Филатов так и не удосужился повернуться. Стоял вполоборота, разглядывал темень за окном, слушал унылый стук по козырькам. Чайка повторял его позу истукана, но посреди кабинета. Будто застыл на середине пути куда-то, сжав кулаки, да так и остался. Смотрел в пол, лица было не видно. Только угадывалось, как сжаты в тонкую линию подрагивающие губы. – Так точно, – сказал Саша. – Но пусть решение принимает звено... Братство, – позволил он себе добавить. – Юрий Маратович. Можете... Выйти? Филатов обернулся – недоверчиво, будто удивляясь самому факту того, что Сашка позволил себе такую наглость. А потом, скользнув взглядом по притихшему, еще покрытому красными пятнами Мите, вышел, не проронив ни слова. Тишина, повисшая в кабинете, могла бы придавить к земле войско в несколько тысяч. Зудящая, невыносимая, едкая. Первым сдался Мурка. Хмыкнул, потом хохотнул. Подошел к креслу, плюхнулся в него. – Ну вы даете, – простонал, – семейка... Охренеть. – Замолкни, – сказал Саша. Мурка даже отбрехиваться не стал – только рукой махнул кое-как и уставился в потолок. Митя повел плечами, будто скидывая с них невидимый груз – тот, судя по тому, что менее ссутулившимся он не стал, никуда не делся даже так. – Ну, – сказал тихо, – решайте. Если бы он улыбнулся, как улыбался в том году – лукаво, заразительно, легко – Сашка бы, пожалуй, плюнул и ушел, признавая поражение. Сдаваясь. К черту, сказал бы. Даже пытаться не буду. Не хочу. К черту. Но Чайка улыбнулся невесело, тускло. Не по-настоящему. – Это ты решай, – подал голос Давид. – Филатов приказ Романову отдал. Романов может к нему подойти как? Правильно. Формально или по-человечески. И если ты собрался все равно на своем стоять, то и не заставляй Романова сердце выворачивать. Не мучай. Скажи тогда: мне все равно. Скажи, как есть. Скажи: мне все равно, что вы мне братья, я отказываюсь, нет мне дела до вашей крови, моя кровь – только моя, я сказал. Тогда полы помоешь неделю – и делай что хочешь. Не будет больше нас. Если бы толкнул подобную речь Завьялов или – по пьяни, разве что – Мурка, слушать это было бы смешно. Ну, Завьялов еще мог вытянуть отдельные реплики, ладно. Но Мурка – тот точно превратил бы все или в фарс, или в неумелое блеяние неопытного актеришки. Давид – другое дело. Он говорил, скрестив руки, говорил медленно, спокойно и искренне. Для него это все имело значение, настоящее, неподдельное, огромное. Братание на крови, братство, семья. Саша ощутил, как взбежали по спине мурашки и заныл давно заживший порез. – Мощно, – пробормотал Мурка. Чайка вскинулся, желая что-то ответить, но не смог. Перевел взгляд с Давида на Сашку, с Сашки – на остальных, снова на Давида. Выдохнул, рухнул на стул, уперся локтями в колени, впился пальцами в волосы. – Мне не всё равно, – просипел. – Я же не шучу. Решайте. Правда. Решайте. Новая тишина была другая. Без зуда, без неловкости. Сашка ощутил, как сошлись на нем взгляды – Завьялова, Мурки, Давида. Чайки. Они все от него чего-то ждали, а он не знал, что им сказать. Как не знал в начале года ничего, когда вдруг решил привести звено в порядок. Когда просто начал говорить там, где раньше молчал. Когда просто... Когда случилось какое-то "просто", непонятное, незнакомое. Просто какие-то вещи были правильными, а другие – нет. Одно от другого легко отделялось, перепутать невозможно даже сослепу. Может, так и здесь. Так и сейчас. – Встань к столу, – сказал он. Мурка присвистнул снова, но быстро заткнулся. Завьялов молчал. Давид тоже. Чайка, помедлив, кивнул и, прошептал короткое "так точно", подошел к столу. Ничего нового, подумал Сашка отстраненно. Столы везде одинаковые. В интернате не то чтобы любили ремень сильнее нарядов (полы-то чистые нужны были всегда, тут выгода очевидна), но особенно стараться, чтобы нарваться на короткое и емкое внушение, было не нужно. Обычно доставалось первому-второму году, дальше – в исключительных случаях, а уж их звено первые два года было далеко не образцовым. Может, сейчас это вообще было лишним. Неуместным. Может, стоило выбрать бессменный какой-нибудь наряд, бойкот, что-то еще... Но Сашка, как и в сложных разговорах, здесь предпочел правду. Правду, первое пришедшее на ум. Самое простое. – Ваш ремень... кадет Петров. Чайка послушался: не обращая внимания на то, как покраснели щеки, вложил ремень в протянутую руку. Сашка посмотрел на тугую полоску кожи, обвел пальцем прохладную пряжку. Кожу украшали мелкие тесненные звездочки. – Наклонись. Их учили, что ремень – это не только чтобы штаны держались, но также запасная веревка, жгут, аналог рычага. В условиях дикой природы вещь, считай, незаменимая. – Давид прав, – сказал Саша, складывая ремень вдвое. – Мы все вместе клялись. Значит, теперь всегда вместе. Сказал бы нормально – мы бы что-то придумали. Хоть в нулевую, хоть к черту в гости. Не будь ты... Дураком. Удар вышел тихий. Ровный, пришедшийся посередине. Сашка протянул ремень Завьялову, и тот, задумчиво почесав подборок, взвесил в руке угрожающую петлю и протянул: – Я в речах не силен, уж извините. Мить. Давай... Без этого. Без хуев на именинах... – При чем тут именины? – не понял Мурка. Завьялов замахнулся и на него раздраженно: – Да отвали ты. У русички спроси. В общем... В общем. Он протянул было ремень Мурке, но Сашка еле заметно качнул головой. Нет. Завьялов жест разглядел и, помедлив, вздохнул. Шагнул ближе и ударил: с широким замахом, сильно, звонко. Хотел как будто сказать что-то еще, но передумал и все-таки передал ремень. Мурка изобретать ничего не стал – размахнулся почти весело, как будто только тем и занимался целыми днями, что учился ремнем виртуозно орудовать, и принялся перечислять: – За папу, за маму, за дядю, за тетю, за... – Хватит, – скомандовал Саша, сощурившись. – Смешно тебе? – Не смешно, – вдруг скривился Мурка, – чо ты прикопался? Сам затеял, сам теперь... На, забери. Чайка стоял неподвижно, впившись взглядом в шершавую поверхность стола. Со стороны казалось, он совсем ушел в свои мысли, но Сашка видел, как на словах Завьялова Чайка коротко прикусил губу. Явно не от крепкого удара. Давид заговорил не сразу. Пауза вышла долгая. Он посмотрел на ремень, пропустил через ладонь, чему-то хмурясь, мазнул взглядом митину спину. Подошел ближе, почти вплотную. – Послушай. Я когда маленьким был, мне говорили так. Есть первая семья. В ней родился, в ней живешь, выбрать ничего нельзя. Любит тебя мамка, любит батя – повезло. А бывает по-всякому. Бывает, и не любят, или родился ты, а никого нет. Первой семье, так меня дед учил, я про него рассказывал, ты, может, помнишь... Первой семье ты должен благодарность. За то, что ты есть. Не за то, что, там, любили или не любили... Так вот, кроме первой, дед учил, будет и вторая семья. Это та, которую ты выберешь. И второй семье ты должен вдвое больше благодарности. Ты можешь не верить, дело твое. Я верю. Кто-то смеется, говорит, я слова только красивые говорю. Но я тебе сердцем говорю: я тебя выбрал. Вас всех. Давид еще раз взглянул на ремень, отошел на шаг и, будто приняв решение, принялся наносить удар за ударом. Митя опустил голову на скрещенные руки, еще пока Давид говорил, и теперь только сжимал пальцами рукава, тихо выдыхая после каждого удара. Саша почувствовал взгляд, оглянулся, встречаясь глазами с Завьяловым. Ничего не сказал, отвернулся. Он сам не понимал, почему остановил Мурку, а Давида не стал. Давид остановился сам. Опустил голову, помолчал, встряхнулся. Сказал что-то, коротко сжав митино плечо – настолько тихо, что Саша не расслышал. А вот Митя, кажется, расслышал, потому что пошевелился: то ли поежился, прогоняя дрожь, то ли кивнул невнятно. – Кадет... Чайка. Забери свой чертов ремень, – выдохнул Саша и провел рукой по волосам, с мрачным удивлением обнаруживая, что рука подрагивает. – Наконец-то, – проворчал Мурка. Завьялов невнятно хохотнул, распахнул окно и высунул голову наружу, жадно втягивая воздух. Давид дождался, пока Митя вернет ремень на место, удовлетворенно кивнул, будто контролировал какой-то непонятный, невидимый для Саши процесс. Чайка – Митя, Митька – устало выдохнул и обвел помутневшими глазами помещение, будто с трудом выискивая Сашу, и замер. Сашка глаз не отвел и, когда Завьялов, надышавшись, захлопнул окно, сказал: – Идемте. – В спальню? – уточнил Мурка. – Да щас, – обломал его Саша. – По расписанию самоподготовка... Всё ещё. – Да пятнадцать минут осталось! – Четверть часа, – педантично поправил. Чайка, да хватит, твою налево, пялиться. Митя будто прочел не по губам, а по глазам, улыбнулся уголками рта, опустил взгляд, шмыгнул носом. – Пошли, – Завьялов сграбастал Мурку за плечи и поволок к выходу, – слышал командира? Станешь на четверть часа умнее. Нельзя такой шанс упускать.