Энтропия Лунной сонаты

Тяжелая дверь холодильной камеры закрывается с уже привычным громким скрипом. «Нужно сказать, чтобы смазали петли, иначе бабули, которые живут в соседнем доме, в один прекрасный момент перемрут от инфарктов. Или сбегутся нечисть изгонять». Характерный щелчок замка. Чонгук ухмыляется собственной остроумной, по его скромному мнению, мысли, повторно дергает ручку двери, чтобы убедиться, что та точно закрылась, и снимает с себя все моральные обязательства перед начальством, заканчивая очередную смену. В узком длинном коридоре противным желтоватым цветом мигают флуоресцентные лампы, и Чону не без веской причины это мигание кажется жутковатым. Вот сейчас лампы позади него начнут взрываться, выпуская мелкие искры, а через пару мгновений из-за стены выскочит какой-нибудь монстр с острыми когтями, выпирающими клыками и стекающей изо рта слюной. А еще у него обязательно будут пустые глазницы и непропорциональное тело, покрытое мерзкой слизью. Отвратительно, не то слово. Сердце сжимается на долю секунды от возникшего в голове образа, и Чонгук принимает верное и, что самое главное, по-настоящему взрослое решение: перестать себя кошмарить. «Вау, здесь так интересно облупилась краска, похоже на подгорелый блинчик. А здесь на какие-то острова. Ого, так интересно... реально занимательно», —думает парень, пока отчаянно пытается бороться с самим собой и не переходить на быстрый шаг. Еще парочка метров, и совсем скоро он окажется в крошечной подсобке с грязным зеркалом и старым деревянным столом прям под ним. И с противного пастельно-оранжевого цвета стенами, выцветшими и покрытыми неосязаемым слоем грязи. В принципе, подобным образом брюнет мог описать все окружающее его пространство. «Наконец-то... безопасная локация». Чонгук облегченно выдыхает, закрывая за собой хилую дверь, которая в случае чего уж точно не спасет ничью жизнь. Скорее именно эта дверь будет первой в очереди на смерть. Парень аккуратно складывает рабочую форму, боясь помять, упаковывает в рюкзак, параллельно оттряхивая его от пыли. И когда здесь вообще убирались в последний раз? Под черную ветровку забирается прохладный мартовский ветер, когда брюнет выходит в неосвещенный переулок. «Вот тут-то рано или поздно меня прирежут». Вдыхает полной грудью воздух с ощутимым запахом уходящего зимнего мороза и выпускает клубок пара изо рта. Вспомнил, как в детстве делал так же, представляя, что курит сигарету. С неба падают хлопья мокрого снега, мелькая перед глазами и усаживаясь на плечи, тут же превращаясь в мелкие влажные пятна, и Чону кажется, что во всем этом есть какая-то своя особенная атмосфера. Ночной город светится огнями вывесок, рекламных билбордов, фарами проезжающих мимо машин, и в этом урбанизированном донельзя многообразии находится толика уюта и тепла: еле заметные на фоне всего остального окна домов, в которых кипит самобытная и закрытая от других жизнь. Интересно, чем занимаются те люди, чем живут, какие у них взгляды на жизнь, и существуют ли они вообще? Здание напротив выбивается из ряда других. Оно изысканнее, элегантнее и в разы притягательнее. Или Чонгуку только так кажется, он не уверен. Парень разглядывает толпу людей, выходящих оттуда, и ловит себя на мысли, что никогда не сможет стать частью их общества. Женщины в дорогих платьях в пол, серьгах и ожерельях с драгоценными камнями и совсем не примечательные мужчины в строгих костюмах рядом с ними. Подъезжающие на парковку такси класса бизнес (точно не ниже) и раздающиеся изнутри постройки мелодии оркестра. Филармония. Детская мечта, так и оставшаяся детской мечтою, мелкими осколками врезается под черепную коробку. У Чона не сжимается сердце от боли, не катятся слезы по щекам от обиды. Он давно перестал ощущать нечто подобное. Вместо всего этого пришли разрушающая пустота и горькое разочарование, смиренность перед обстоятельствами. В конце концов, были ли шансы у него — у обычного парня из Ахена? Конечно же, нет. Брюнет рассматривает высокие светлые стены, подсвечивающиеся колонны, редеющую группку людей рядом. Взгляд бегает от крыши к фундаменту, пока не останавливается на кажущемся по началу обычным рекламный плакат.

“7 АПРЕЛЯ 20:00 LUDWIG VAN BEETHOVEN PIANO SONATA No. 14 В ИСПОЛНЕНИИ ПАК ЧИМИНА”

«Прекрасный, прекрасный Людвиг ван!» — проносится в голове бегущей строкой как бы невзначай. Чонгук рассматривает лицо совсем еще юного парня на плакате с почти что наигранным безразличием. Симпатичный. Пухлые губы, острая линия челюсти, голубые линзы и подведенные тенями глаза, из-за чего они становятся еще более выразительными. Внешность кукольная. На вид ему от пяти до двадцати лет. Подчеркивает для самого себя собственное равнодушие, хмыкает и решает двигаться в сторону автобусной остановки. Иначе ночевать сегодня придется прям тут, где-нибудь у черного хода в неосвещенном переулке. Мягкий свет лампочек в старом, тарахтящем на последнем издыхании автобусе успокаивает, тихое присутствие редких пассажиров в салоне и спокойная мелодия, играющая в наушниках, словно обволакивают, и брюнет сам не заметил, как задремал, уложив голову на покрытое уличной пылью с обратной стороны окно. Образ матери, воркующей над плитой, шум допотопного телевизора, который передавал картинку с помехами — таких, наверное, теперь и не встретишь — и звук открывающейся бутылочки соджу в руках отца. В подобных воспоминаниях, казалось бы, нет ничего греющего душу, но по какой-то причине Чон явственно ощущает, что выбираться из них у него нет никакого желания. Автобус наезжает на неглубокую яму в асфальте и подпрыгивает, из-за чего парень по инерции ударяется лбом, выпутываясь из объятий до боли родной атмосферы. Оглядывается вокруг, потирая ладонью ушибленное место и вскакивает с сиденья: еще бы немного, и проспал бы свою остановку. В ноздри снова ударяет прохладный ночной воздух, заставляя хотя бы немного освежиться. «Снова в гору подниматься... я живу на Эвересте, что ли?». Чонгук недовольно выдыхает, снова выпуская пар изо рта, убавляет музыку на всякий случай, и поднимается с одной ступени на другую. Бетон местами обсыпался, местами треснул, а местами у того, кто строил эту лестницу, вообще руки из одного места растут. «Сеул, родной Сеул», — саркастически думает Чон и продолжает отсчитывать нужное количество ступеней. Всего их 78, и пока что парень прошел только 24. В прихожей свет загорается с опозданием в две с лишним секунды, и за это время брюнет успевает закрыть входную дверь на замок. Вешает ветровку на ближний к выходу крючок и проходит по скрипучему полу прямиком в крошечную ванную, в которой стены и пол выложены тусклозеленого цвета плиткой. Избавляется от неприятного ощущения осевших на руках за весь день грязи, пыли и смога и, выходя в общую комнату, обязательно закрывает за собой дверь. Потому что ночью любой дверной проем превращается в самую настоящую бездну, и тогда... ну, сами понимаете, кошмары выбираются наружу. Парень, выключив везде свет, сходу заваливается на надувной матрас (a.k.a кровать, a.k.a диван), ставит старенький смартфон на зарядку, заводит будильник на 5:30. «Спать осталось... 5 часов? Нет, если я засну прямо сейчас, то 4 часа 47 минут. Чудно». Закрывает глаза в надежде провалиться в сон моментально и без лишних мыслей. Раньше, когда он только начал работать, это получалось без особых усилий. В то время тело каждый вечер ныло от боли, а голова была пуста от всего ненужного из-за усталости. Разве это было так уж плохо? Наверное, нет. Хотя бы ноющая где-то в районе грудной клетки пустота не доставляла никакого дискомфорта. И почему этот дурацкий плакат не выходит из головы? Чонгук знает, но боится озвучивать ответ, даже если кроме самого брюнета его никто не услышит.

***

Откуда-то издалека доносится глухой, но оттого не менее противный, назойливый звон, рассеивающий окружающую темноту. Чонгук с трудом открывает глаза, которые словно иссушились до основания за ночь, рукой пытается нащупать источник звука, но продолжает бессознательно елозить ладонью по холодному линолеуму. Недовольно мычит и удосуживается наконец повернуть голову вправо, к окну, из которого исходит хоть и не яркий, но сильно бьющий по глазам свет. И где это исчадие ада? Все верно, каким-то образом умудрилось завалиться под матрас, который от любого телодвижения скрипит так, что уши в трубочку сворачиваются. Чон агрессивно тычет пальцем по экрану, пытаясь попасть по значку «Выключить», но удается это далеко не с первого раза. Брюнет потирает прохладными руками лицо, пытаясь прийти в чувство после не такого уж и долгого сна, и мысленно благодарит самого себя за то, что в очередной раз забыл полностью закрыть окно. Конечно, просыпаться в ощущении того, что твое тело немного подрагивает от сквозняка не особо приятно, но парень любил это чувство, и, по крайней мере, ему не хотелось лечь спать дальше. Чон оставляет постель не заправленной и по привычке перемещается на кухню только для того, чтобы включить чайник, а после уходит в ванную, где тусклозеленого цвета плитка навевает мысль, будто ты в потрепанной жизнью психбольнице. Вероятно, будь Чонгук чуть более восприимчивым, то давно бы уже сошел с ума от давящих со всех сторон стен. Умывается почти что ледяной водой, смотрит на свое отражение в круглом стареньком зеркальце с белой рамкой, тяжело выдыхает и возвращается к доживающему свои последние дни чайнику. Кофе с утра явно не самая лучшая идея — есть шанс, что через час-другой начнет крутить живот, но, с другой стороны, чашечка кофе и сигарета натощак были бы в разы хуже. Парень тупит взгляд в поверхность деревянного стола у стены, немного отпивая еще не успевший остыть напиток. Делает крошечные глотки, боясь обжечь язык, и совершенно не следит за потоком мыслей, роющихся в голове. Если, конечно, в этот момент Чонгук вообще о чем-то думал. Что ему снилось? И снилось ли в принципе? Наверняка да, но проблема в том, что сны в памяти надолго не задерживаются, оставляют после себя эфемерные ощущения, которые толком даже и описать нельзя, и извечное чувство пустоты, словно с пробуждением уходит часть тебя самого. На улице прохладнее, чем было вчера, и в воздухе стоит запах сырости, смешенный с нежелающим уходить запахом сигарет. И почему холод пахнет именно так? Пасмурное серое небо напоминает о том, что теплые солнечные деньки придут еще не скоро, и что на какие-либо кардинальные перемены в погоде в ближайшее время рассчитывать уж точно не стоит. Мимо в спешке проходят такие же работяги. Кто-то каждые несколько секунд посматривает на наручные часы, кто-то, опустив голову и не замечая ничего вокруг, слушает музыку или думает о своем, кто-то нетерпеливо пытается завести машину, а кто-то подкуривает сигарету и добродушно делится оставшимися в пачке с проходящими «попрошайками». Таков уж закон у курильщиков — угощай другого, если попросят. Чонгук высматривает вдали нужный автобус, периодически заступая на проезжую часть, будучи убежденным, что так будет лучше видно. Или по крайней мере, что так автобус подъедет быстрее. Ветер отчаянно пытается забраться под ветровку, дотронуться до гладкой смуглой кожи под одеждой, но в этот раз попытки не увенчаются особым успехом — мешает черное, на размер больше нужного, худи. Холод лишь щекочет шею и аккуратные родинки на ней, и от этих легких касаний даже немного приятно. Чон не то чтобы великий фанат вставать ранним утром, но во всем нужно находить свои плюсы, и в данной ситуации главный из них — отсутствие пробок и толкучки в салоне автобуса. Вряд ли кому-то хочется чувствовать себя килькой в консервной банке и пробираться сквозь незнакомцев к выходу на нужной остановке. Хотя... разные фетиши есть, так что, наверное, и такие найдутся. Парень представил, что кто-то получает истинное удовольствие от этого всего, удовольствие на грани сексуального возбуждения, и почему-то от нелепости собственного воображения стало неловко и смешно. Испанский стыд, одним словом. Кстати, почему стыд именно испанский? У них стыд какой-то особенный, или как? Жизнь от выходных до выходных — удручающая бытовуха, но без неё брюнет давно бы умер голодной смертью. Да и разве мог бы он когда-нибудь позволить себе что-то другое? Снова пастельно-оранжевого цвета стены, длинный узкий коридор с работающими на последнем издыхании лампами, холодильная камера и куча всего, что нужно расставить по полочкам, рассортировать по категориям, выученным уже наизусть. Скучная обыденность, другими словами. Чонгук привычно переодевается в рабочую униформу, а если быть более точным, то в штаны, которые «не жалко», ненужную футболку и бомбер с эмблемой компании слева, прям на сердце, выходит из подсобки и закрывает за собой хилую дверь, аккуратно придерживая ручку, чтобы та не дай Бог не отвалилась. Зато в продуктовом зале все идеально: холодный свет новых лампочек, холодильники для молочных продуктов, полуфабрикатов и овощей с красивой подсветкой, идеально чистые полы, указатели, висящие под потолком, и приветливый персонал. Чудная картина. Почти что утопия. Принять товар, разгрузить машину. Сегодня, судя по всему, утро заморозки – слишком уж её много. Отнести одно за другим в помещение, распаковать. Достать содержимое, взять, пройти по коридору, свернуть направо и тут же налево, дойти до тяжелой металлической двери, открыть, положить на место, вернуться. Достать, взять, пройти, свернуть, опять свернуть, дойти, открыть, положить, вернуться. И так по кругу, пока в коридоре не останется ничего, кроме пустых коробок из-под коробок. Отчитаться. Работенка не пыльная, монотонная и без каких-либо интересных сюжетных поворотов. Обед полчаса, ни больше ни меньше. Этого времени как раз хватит, чтобы съесть порцию острого рамена. Очередной грузовик. Должно быть, овощи и фрукты. Как-то раз коллега по несчастью как бы невзначай подметил, что можно позаимствовать парочку штук и никто не заметит. «Стырить, ты хотел сказать», — поправил его тогда Чон. «Нет-нет, я, по-твоему, вор какой-то? Организация меня кормит, я её часть, так что у меня есть полное право по-за-им-ство-вать», — именно такой ответ брюнет и получил. Хоть это и было больше года назад, почему-то в памяти слова опытного рабочего осели достаточно прочно. — Чонгук-а, помоги мне! — голос старшей по смене доносится со стороны подсобки (в которую никогда, судя по всему, не ступала нога уборщика). — Опять? Женщина с выкрашенными в неестественно рыжий цвет короткими волосами, которые старательно завиты и расчесаны до того состояния, что стали похожими на смешное облако, стоит у двери, держа в руках металлический шар. В глазах чуть ли не мольба о помощи и добродушные нотки надежды на единственного спасителя. Больше ведь никто из персонала справиться с этой задачей не может. Чон подходит ближе, не произнося ни слова, и вставляет дверную ручку на положенное место. Поворачивает до характерного хлипкого щелчка и открывает такую же хлипкую дверь в крохотную подсобку. — Вот так выручил! Золотые руки у тебя, мальчик! Брюнет в ответ только кивает и слабо улыбается. Раздражается, конечно, но поделать с собой ничего не может: злиться на добрую и улыбчивую женщину в возрасте не в его характере. Самый обычный рабочий день заканчивается самым обычным образом, и все бы ничего, если бы не здание филармонии на противоположной стороне улицы, совсем не далеко от супермаркета. И если бы не этот мозолящий глаза рекламный плакат с изображением смазливого молодого парня с пухлыми губами и бросающимися в глаза голубыми линзами. Госпожа Удача, можно задать Вам один нескромный вопрос? Как Вы выбираете себе любимчиков? Каким критериям следуете? Конечно, это уже целых три вопроса, но будьте так добры, ответьте на все. Чонгук одергивает себя, замечая начинающую накапливаться внутри обиду. Нет, не так. Зависть. Поганая штука, если быть честным. «Никто не виноват в том, как ты живешь. И никто, кроме тебя самого, не ответственен за это». Парень цепляется за эту мысль в попытках успокоиться, и спустя несколько секунд смотрит на лицо незнакомца с привычным безразличием. Близится апрель. Значит ли это хоть какое-то мизерное и неважное что-то? Чонгук еще какое-то время рассматривает лицо парня, чей взгляд устремлен прямиком на смотрящего, улыбается с толикой горечи и резко выдыхает через нос, краем глаза улавливая образовавшийся поток пара, и, подгоняемый потоком собственных мыслей, проникающих в голову одна за другой, следует уже приевшемуся маршруту к автобусной остановке, где в этот час вряд ли можно обнаружить хоть одну живую душу. Чон Чонгуку всего лишь двенадцать, и детская припухлость еще не успела сойти с его лица. На дворе сентябрь, начало золотой поры, когда все вокруг пестрит желто-оранжевыми оттенками, вечера незаметно становятся дольше, а температура не успевает упасть до отметки ниже нуля. Две с половиной недели назад мальчишка отпраздновал свой очередной день рождения в компании самых близких: мама, папа, бабушка и брат. Никого лишнего. Скромное торжество, но лучше уж так, чем совсем без него. Но тот сентябрь запомнился брюнету совсем не этим. Точного дня Чонгук, конечно же, не запомнил, но в памяти отчетливым следом осталось желание нестись домой со всех ног, трепещущее под грудной клеткой волнение и надуманный страх не успеть. Солнце приятно касалось открытых участков кожи, разогревало ткань черного цвета школьной формы так, что это тепло нежными потоками отдавалось всему телу, и тогда казалось, что юность будет вечной в своей беспечности и легкости. Соседская дворняга размером с обыкновенного корги неслась за мальчиком чуть ли не весь район, игриво пытаясь схватить зубами штанину брюк и звонко тявкая, когда этого не получалось. Гиби... Так, кажется, звали этого сорванца. Забавный был пес, ничего не скажешь. — Мама! Ма-а-ама! — с порога начал звать Чон, попутно снимая с себя туфли и беспорядочно кидая рюкзак в ближний угол. — Ну? Чего расшумелся? — мать выглянула из-за угла, одаривая сына строгим и вместе с тем мягким взглядом, — убери вещи на место, потом и расскажешь. Чонгук спешно закинул обувь на смастеренную отцом полку, рюкзак аккуратно поставил к книжному шкафу с тетрадями и учебниками, нетерпеливо и хитро улыбаясь, возвращаясь к разговору. — А что такое фи.. филамормия? — А тебе-то зачем? — мама от такого вопроса опешила, но быстро собралась с мыслями, — в филармонии дают концерты, сынок. Играют очень красивую музыку на инструментах. — Понятно... нас, значит, на концерт пригласили. Сказали мероприятие культурное. Можно? Щенячьи глазки действовали в семье на всех, кроме отца, и порой Чон этим пользовался, хоть и старался не перебарщивать. — И что нужно? — 5 000 Вон. — Поговорим с отцом, тогда и решим. Тогда Чонгук, пожалуй, в первый раз ощутил страх остаться без желаемого и распознал его. Сам не понимая, почему, мальчик хотел попасть на этот концерт, стать частью чего-то, к чему до этого он не имел ни малейшего отношения. Возможно, потому что быть частью «культурного мероприятия» для него значило прикоснуться к элитарному, ощутить вкус изысканной жизни. Потому что других ассоциаций в голове совсем еще молодого парня не возникало. В то время, очевидно, он этого не понимал. Знал только, что будет слишком обидно, если в этот раз получит отказ. Отец вернулся с работы, когда за окном уже стемнело и загорелись редкие фонари. Как всегда усталый, с измученным выражением лица, которое буквально кричало «не трогайте меня с расспросами, мне не до этого всего», при этом обретавшее привычную ласковость, стоило встретиться взглядами с членами семьи. Классика будней: папа смотрит телевизор с отрешенным взглядом, как будто спит с открытыми глазами, в руке бутылка пива, реже — соджу, мама на кухне готовит еду на следующие дня два, изредка выглядывая в гостиную, чтобы удостовериться, что все идет своим чередом. Иногда мать тихо садилась рядом с отцом, клала голову ему на плечо, закрывала глаза и думала о чем-то своем, о чем никогда никому не говорила, а папа нежно обнимал её за плечи, украдкой целуя в макушку, заставляя слабо улыбнуться. В такие моменты Чонгук мешать родителям не решался, делал вид, что занят игрой или домашней работой, а когда телевизор выключался, шел в кровать, не забыв пожелать всем спокойной ночи. Утром Чон как обычно проснулся оттого, что мама осторожно гладит его по голове, шепотом зовя по имени. — Чонгук-а, вставай. Пора собираться. Мальчик нехотя открыл глаза, лениво кивнул и послушно, хоть и нехотя, встал с кровати через каких-то десять минут. Последний учебный день на этой неделе, и впереди целые выходные. Почти что праздник. Чонгук схватил рюкзак, обулся и уже собирался выходить, когда его окликнули. — Постой! Вот, держи. Передашь учительнице. Мать протянула сыну пять розовых купюр по тысяче Вон и дала наставление спрятать их в кармане, чтобы никто не украл и чтобы они ненароком не выпали, и мягко улыбнулась. Наверное, в тот момент у малыша Чона глаза горели от счастья. Сердце начало биться чаще, дыхание на долю секунды перехватило, и мальчишка не смог выдавить из себя слова благодарности, только широко улыбнулся, кивнул и рванул на улицу. Он снова боялся опоздать, не успеть сделать что-то, о чем сам не имел никакого представления. Первый и, кажется, последний раз, когда Чон Чонгук смог прикоснуться к недосягаемому. Орава школьников, заполонившая холл столичной филармонии, галдела, носилась туда-сюда и создавала вокруг себя подобие хаоса, несмотря на то, что всех просили вести себя прилично. Чонгук не обращал никакого внимания на происходящее, внимательно рассматривая окружающую обстановку. Подобного он не видел никогда. Ни огромного зала с кучей мест со всех сторон, ни мягких кожаных диванов и кресел, как в кабинете самого президента, ни работников в строгой черно-белой форме. Все это будоражило сознание, гулом отдавалось по всему телу и возбуждало ожидание от предстоящего выступления. Вдруг на сцене появился бы сам Моцарт, или Бетховен, или Бах? Как фениксы, восставшие из пепла. В зале погас свет, воцарилась тишина, прерываемая редким шепотом школьников, которые никогда прежде, вероятно, не присутствовали на подобных «культурных мероприятиях». Зазвучала спокойная, нарастающая мелодия, и в момент, когда раздались первые звуки ударных, Чона окатило ощущение величественности музыки, по телу табуном пронеслись мурашки, и все мышцы будто сковало невидимыми цепями. Словно кто-то незримый захватил все сознание, пронзил душу острой иглой и подарил охватывающее все тело чувство беспомощности, смирения и спокойствия. Сам того не осознавая, в тот момент Чон Чонгук двенадцати лет отроду отдал всю свою плоть и душу на растерзание Великому. Продал себя прекрасному, прекрасному Людвигу вану. Мелодия бурным потоком лилась из-под чужих рук под внимательным наставлением дирижера, не давая шанса пойти на попятную. В тот самый день, когда мальчик впервые в жизни услышал четырнадцатую симфонию Бетховена в живом исполнении, он отдал свое юное сознание, а вместе с ним и свою детскую мечту, во владения композитора. В тот самый день Чонгук подписал контракт, условия которого никак не могли исполниться. Брюнет словно очнулся ото сна, найдя себя идущим по пустынной улице Сеула и чуть заметно улыбающимся от навеявших воспоминаний, тут же попытался сделать серьезное выражение лица, но с треском провалился только из-за того, что от этой попытке парню стало донельзя смешно. Наверное, в тот момент он выглядел как полнейший идиот, а потому искренне надеялся, что никто его не видел. Да и кто вообще мог заметить его, если на улице нет ни одной живой души? Впрочем, это не имело никакого значения. Юноша снова откопал из закоулков памяти то, что когда-то трогало его больше всего остального, и не был уверен, стоило ли делать это в принципе. Разве что для того, чтобы в очередной раз напомнить себе об апреле, который зачем-то вцепился в Чона мертвой хваткой и захватил все мысли. Что толку с этого апреля? Парень злился на себя за то, что не мог выкинуть портрет этого чертового незнакомца из головы и дату, написанную крупным шрифтом. За то, что продолжал позволять себе почти что маниакально думать о концерте, на который вряд ли удастся попасть. Шанс один на сто тысяч во всех смыслах. Молодой человек проходит последнюю ступеньку, поворачивает налево и наконец оказывается дома. И здесь тоже все то же самое — удручающая бытовуха. Все в жизни статично, неизменно, и какая-то часть двадцатитрехлетнего Чон Чонгука не хочет, чтобы это менялось.