Энтропия Лунной сонаты

Чонгук достает из правого кармана штанов всю мелочь, громко позвякивающую в почти что полной тишине круглосуточного магазинчика рядом с домом, и торопливо отсчитывает нужную сумму, чувствуя напряженность атмосферы из-за продавца за прилавком. Молодой паренек в старой олимпийке, каких уже давно не выпускают, с черной одноразовой маской на лице ждет, когда покупатель с ним уже наконец рассчитается. У кассира смуглая кожа, огромные синяки под глазами и содранная до крови кожа на пальцах вокруг ногтей, и от вида этих рук почему-то самому становится больно; во взгляде читается молчаливое нетерпение и желание того, чтобы этот ночной посетитель поскорее скрылся из виду и дал дальше преспокойно клевать носом. Брюнет протягивает деньги незнакомцу, слабо улыбается, забирая покупки и желая всего хорошего, и выходит на улицу, мысленно выдыхая с неописуемым облегчением. Не очень приветливый персонал всегда вызывал у Чона какую-то тревожность, словно от таких людей хотелось сбежать как можно быстрее и не надоедать им своим присутствием. Путь от магазинчика, в котором двадцать четыре на семь горит свет, до дома составлял не больше пятнадцати минут, даже если идти прогулочным шагом, но за это короткое время в голову брюнета пришло столько мыслей, что, пожалуй, ни одну из них нельзя было толком запомнить. В памяти осталось только насущное беспокойство о зарплате, которую раз в несколько месяцев задерживали по непонятным причинам, отнекиваясь «технической ошибкой при передаче данных в банк», толком даже не пытаясь объяснить, в чем, собственно говоря, проблема, и когда собираются эту проблему решать. Благо, руководство было не таким уж и бессердечным, и обычно зарплату выдавали с задержкой не позже, чем на неделю. Хотя, признаться, даже такой срок сильно бил по финансовому состоянию, и в такие моменты приходилось буквально выживать и молиться, что скоро все закончится. Вот и в этот раз Чонгуку пришлось, что называется, поскрести по сусекам, чтобы купить себе один пакетик кофе 3 в 1 и булочку с клубничным джемом. В голове не осталось почти ничего, кроме непонятного волнения и страха перед чем-то расплывчатым и абстрактным, чему никак нельзя было найти хоть маломальского описания. Близился апрель, буквально догонял со скоростью света, несся напролом и не оставлял никаких шансов спастись. Конечно, молодой человек мог бы откопать свой древний костюм, в котором был на выпускном, но вся суть в том, что Чон в этот костюм уже даже и не влезет: с момента выпуска из школы юноша прилично набрал в мышечной массе, таская коробки и разгружая грузовики с товаром, и теперь плечи брюнета были раза в полтора шире, чем тогда. И сможет ли парень вообще справится с таким позором, если заявится в это место духовной и культурной силы, требуя вернуть ему деньги за билет, который сам же и купил? А сможет ли выстоять все эти презрительные взгляды, очевидно направленные на него? А может просто уже наконец забить и все-таки пойти на этот злосчастный концерт несмотря ни на что? Мозг брюнета буквально кипел от количества назойливых мыслей. Ещё немного, и внутри черепной коробки все превратится в уродливый светло-серый кисель с привкусом человеческого мяса. И тем не менее, апрель не сбавлял оборотов, наступая на пятки. Всего одна неделя — и Чонгуку предстоит испытать свою стрессоустойчивость на практике.

***

17:30

На улице уже давно в это время нет непроглядных сумерек, и погода буквально кричит о том, что сегодня прекрасный день для выхода из дома. Чон выглядывает в окно с малозаметной трещиной в нижнем углу, обреченно вздыхает и морщится, чувствуя, как под диафрагмой вылупляются из своих коконов назойливые бабочки. Если бы это был трепет нежной влюбленности, Чонгук был бы премного благодарен себе, но, к его же сожалению, бабочки в животе появляются не только по этой причине. Брюнет рассматривает себя в зеркало, и искренне не может понять, как он выглядит. По шкале от 1 до 10 насколько похож на бездомного или просто мимо проходящего человека? На все 20? Не уверен. Зевает, широко раскрыв рот и по-бунтарски не прикрывая его рукой, как это принято в приличном обществе. Тихо смеется от мысли, что прямо сейчас за ним осуждающе наблюдает какой-нибудь призрак из светского общества. По-призрачному осуждает. Парень заваривает кофе в любимой белой кружке с надписью «Я люблю Сеул», которую ему подарила старшая по смене еще в первую неделю работы. Кажется, тогда она сказала, что купила её на вокзале, когда встречала своего сына, но тот от такого немного нелепого, откровенно говоря, подарка отказался. Чон заедает бодрящий напиток булочкой с клубничным джемом, надеясь, что она спасет его от урчащего живота, чтобы не дай бог люди на соседних местах не услышали. Места в амфитеатре, конечно, не самые лучшие: нельзя вдоволь насладиться зрелищем и понаблюдать за мягкими и в то же время резкими ударами пальцев по клавишам пианино. Но, с другой стороны, это хоть что-то. В последнюю минуту юноша решает для себя, что первая черная футболка слишком просто сидит, и меняет её на другую черную футболку с более узким горлом и чуть спущенной линией плеча. Набрасывает на голову кепку, поправляя лезущие в глаза пряди, выдыхает, словно собираясь с мыслями, и выходит на улицу, где солнце нежно касается кожи, еще не успев разогреться достаточно, чтобы отдать тепло в полной мере. Идеальное время для прогулки, ничего не скажешь. Автобус как будто намеренно едет медленнее, чем обычно, и теперь к общему волнению от предстоящего культурного мероприятия добавилась обеспокоенность тем, что парень может не успеть к началу. Замечательно. Мало того, что Чонгук выглядит, как непонятно кто, так еще и опаздывает. Это, кстати, именно то, что ему сейчас было нужно.

19:27

Чон нервно разглядывает огромные стеклянные двери, стоя чуть поодаль, и не решается зайти внутрь. Вот дернул его черт купить этот билет?! Но тут уже ничего не поделаешь — хочешь не хочешь, а идти придется. Чон в очередной раз за день обреченно вздыхает, и пытается сымитировать уверенную походку, умудрившись запнуться о свою же ногу и направляясь к проклятым стеклянным дверям филармонии. Конечно, за восемь с лишним лет всё внутри успело преобразиться. Теперь обитель искусства выглядит так, словно на её интерьер были потрачены все драгоценности Смауга, которые он рьяно защищал столетиями. Так Чонгуку казалось: в свои двадцать три он был уверен, что всем есть дело, если ты выделяешься из толпы. А потому выделяться — стратегия для ничего не смыслящих в этой жизни. Все убранство комнаты освещено яркими потолочными лампами, прям как в ювелирных магазинах, а вместо старых кожаных диванов стоят новые, не потрепанные временем, словно кожу для них только-только содрали с какого-то бедного животного. Вокруг, на удивление, не так уж и много людей, и от этого молодому человеку становится немного спокойнее. По крайней мере так он чувствует, что не все взгляды направлены на него одного, и в них не читается сильного презрения. Скорее, удивление, в большинстве случаев. Милая и улыбчивая девушка у входа в зал встречает Чона точно так же, как и остальных гостей, без толики осуждения, и в её речи нет и намека на то, что она сейчас позовет охранников и попросит их выпроводить несуразного юношу на улицу, откуда он и пришел буквально несколько минут назад. — Ваше место в амфитеатре на 4 ряду, пожалуйста, проходите. Приятного вечера! — лицо девушки озаряет ещё более широкая улыбка, и парень в ответ неосознанно улыбается тоже. В зале ещё не успел погаснуть свет, и это несказанно радует, потому что искать свое место в таком огромном помещении в потемках было бы слишком уж неудобно. Чонгук садится рядом с блондинкой среднего возраста в вечернем изумрудном платье. От неё веет ароматом сладких, почти что приторных, духов и каким-то несметным богатством. Женщина не обращает на своего соседа никакого внимания, и брюнет этому искренне счастлив, потому что все опасения парня не подтвердились. Юный музыкант появляется на сцене немного неожиданно, и Чон слегка вздрагивает, когда зал заполняет шум громких аплодисментов. Пак выходит в черном строгом костюме со стразами на лацканах, которые в свете софитов красиво блестят, как бы дополняя весь образ недосягаемости – он ведь так сияет –, белой рубашке и в как нельзя кстати подходящих черных матовых кожаных туфлях. Молодой человек широко улыбается и низко кланяется публике, от чего Чонгуку кажется, словно этот парень – прототип солнца, которое все почему-то теперь считают оригиналом. Слишком ярка и приветлива эта улыбка в сочетании с глазами, которые от этой самой улыбки превращаются в полумесяцы. Зал затихает, когда исполнитель садится на белоснежную, как и само пианино, банкетку, готовясь начать выступление. Пак прикрывает глаза, скользя пальцами по клавишам, выбивая из каждой нужную ноту, слегка откидывает голову назад, после сгибаясь над пианино, словно уходя в одному ему известный транс. Чон с замиранием сердца слушает льющуюся со сцены мелодию, и явственно ощущает накатывающую тоску с примесью эфемерной безысходности. Словно вся его жизнь была бессмысленна ровно до этого момента. Словно он обязан подчиняться только этой сонате, её воле и воле её создателя. Брюнет ловит себя на том, что не может оторвать взгляд от блондина, исполняющего произведение, похожего в этот момент если не на мессию, то на пророка, несущего свет в этот мир. Подобно ангелу-хранителю, Чимин с каждым нажатием на клавиши обволакивает защитой и еле ощутимой в воздухе заботой, завлекая чужие души к себе. Не возведи себе кумира, так, кажется, говорят? Чону хочется быть ближе к сцене, хочется собственными глазами видеть, как пальцы молодого человека буквально скользят плавными, выработанными до автоматизма, движениями по клавиатуре, как меняется его выражение лица на протяжении всей игры. Чону хочется стать ближе к недосягаемому. Брюнет не в силах выдавить из себя хотя бы слабые аплодисменты, когда все вокруг от восторга вскакивают со своих мест, а женщина на соседнем сиденье, кажется, настолько впечатлена, что пустила слезу. Парень еще какое-то время неподвижно сидит на своем месте, не замечая ничего и никого вокруг, пытается понять, что происходит у него внутри, но с точностью определяет только одно: в голове полная пустота, нет ни одной мысли, ни намека на её появление. — Разрешите? — незнакомка в изумрудном платье обращается к Чонгуку вежливо, но без единого следа улыбки на лице, и парень отчего-то смущается, молча кивая и послушно направляясь к выходу вместе со всеми. Солнце давно зашло за горизонт, и теперь Чон слегка подрагивает от приятной ночной прохлады, опустившейся на город. На небе, как и всегда, почти не видно звезд, а вместо луны светит слишком яркий, по мнению брюнета, полумесяц. У юноши в районе живота снова что-то клокочет, и парень уверен, что это точно не от голода. Чертовы бабочки. Молодой человек не знает, не может объяснить самому себе, для чего высматривает в редеющей толпе блондина в строгом черном костюме со стразами на лацканах, как и не знает, для чего написал черной гелиевой ручкой свои контакты на клочке бумаги. Он ведь не в фильме и не в книге, да и явного желания познакомиться поближе не ощущает. Тогда для чего это всё? На пороге филармонии появляется группа молодых людей, и у Чонгука замирает сердце, когда среди них брюнет замечает парня с яркой улыбкой на пухлых губах, в том самом костюме, а рядом с ним невероятно привлекательную девушку в бежевом вечернем платье в пол и аккуратно уложенными волосами. Действительно, под стать компаньону. В горле встает ком, дыхание становится учащенным, и Чон словно теряет связь с окружающим миром. Паническая атака? Да чтоб его... Чон не помнит, как оказался рядом с ними, не помнит, как вообще в его голову пришла мысль, что будет уместно подойти к толпе незнакомых людей и начать диалог. Да что там, он даже не помнит, что наплел им, пока буквально не сбежал от страха. В памяти остался только образ Пак Чимина, терпеливо выслушивающего брюнета, его взгляд со змеиным прищуром, таящий в себе тактичность, смешанную с безразличием и презрением. Блондин пробежался взглядом по незнакомцу во всем черном, который явно выбивался из общей утонченной атмосферы, взял аккуратно сложенную четыре раза бумажку, сразу сунул её в карман брюк и вежливо улыбнулся, слабо посмеявшись, смотря в глаза шатенке, которую обнимал за талию. — Конечно, — единственное, что вспомнил Чон Чонгук, пытаясь прийти в себя, сидя в полупустом автобусе, теплый свет в салоне которого уже не спасал от роющихся под черепной коробкой мыслей о собственной ничтожности. Серьезно, как вообще он додумался спросить об этом человека, который буквально известен на всю Корею, которого признали одним из лучших пианистов и у которого в этой жизни есть всё, о чем можно только мечтать? Глупо, очень глупо, и отчасти безрассудно. А спросил ли?