Энтропия Лунной сонаты

Чонгук оказывается в квартире ближе к полуночи, устало оглядывая скромное убранство из прихожей. Сегодня эти небогатые апартаменты выглядят куда более пустыми, чем обычно. Или брюнет просто этого не замечал ранее. Подходит к открытому нараспашку окну, окидывает взглядом открывающийся вид на улицу, идущую в гору: дома – такие же простенькие, в каком он сам жил –, мигающий отчаянием старый, чуть покосившийся в сторону фонарь. Изматывает. Что именно, парень не знал, но факт оставался фактом. Замечает над низенькими крышами границы стоящих позади холмов, а над ними – полную луну, выглядывающую из-за облаков так величественно, будто сама она знала о своем могуществе. Чон смотрит в её глаза-склеры, и ему кажется, что они такие же уставшие, как и у него самого. Неплохо было бы сейчас завыть, что есть сил, зажмурившись, покрыться густой грубой шерстью и, выпрыгнув через окно, убежать в лес, будучи движимым скрытыми внутри животными инстинктами, неожиданно вырвавшимися наружу. Смеется, задумываясь о том, пахнет ли от оборотней собачьей шерстью постоянно, только в обращенном состоянии и пахнет ли вообще. Отходит от окна, закрыв его ровно на половину, заваривает в любимой кружке зеленый чай и достает из верхнего ящика чуть правее раковины пачку рамена. Идеальное завершение такого неидеального дня. Открывает на смартфоне YouTube, чтобы скрасить собственное одиночество во время трапезы, и, дожидаясь, пока прогрузится приложение, проверяет, насколько плотно крышка прилегает к упаковке. Переводит взгляд обратно на экран, и на секунду застывает на первом видео в ленте рекомендаций. Начинает казаться, что это лицо преследует парня повсюду. На обложке красуется знакомый молодой человек, сидящий в анфас к камере. Так, что можно увидеть четкость линии челюсти, аккуратность маленького носа и улыбку на пухлых губах с бесцветным бальзамом на них. Брюнет забывает о еде почти сразу же, не отдавая себе отчет, когда нажимает на интервью, вышедшее с неделю назад. Чимин удобно устроился на мягком светло-сером кресле, в то время как интервьюер – мужчина лет 30-35 с густыми черными волосами, тонкими губами и змеиным разрезом глаз – сел напротив молодого человека в точно такое же. Поза музыканта, как и, по всей видимости, всегда, изящна: нога на ногу, руки покоятся на подлокотниках, подбородок чуть приподнят. Чонгук проматывает вступление, внимательно читая заголовки к тайм-кодам, и останавливается на первом же. Про популярность. – Не было ли ощущения, что известность, которая, я напомню, пришла к тебе довольно-таки резко, была какой-то тяжелой ношей? На губах гостя появляется мягкая улыбка, голова опускается, а глаза закрываются на секунду, образуя что-то похожее на полумесяцы. – Не знаю, мне трудно сказать. Я думаю, я был к этому готов, так или иначе. – Знал, что будешь знаменитым? Звучит очень самоуверенно, – Чон смеется, услышав издевку мужчины. – Нет, я не об этом. Я считаю, что ничего нельзя знать наперед – жизнь слишком непредсказуема. Но у меня было что-то вроде предчувствия. Понимаете? – Не совсем. – Будто у меня не будет особых проблем в карьере. Кем бы я ни решил стать. – Твой настрой мне, определенно, нравится, – интервьюер одобрительно улыбается, кивая. – И вот, ты стал популярным. Как быстро ты начал зарабатывать нормальные деньги с выступлений? Много платили? – Мне кажется, довольно быстро я в принципе начал свой путь в музыке именно в профессиональном плане. Точных сроков сказать, честно, не могу, но в филармонию меня пригласили быстро. Отмечает, что язык у блондина подвешен – речь поставлена грамотно, запинок и долгих пауз нет, приятно слушать. Ответы построены так, чтобы казаться исчерпывающими, хотя по факту никакой четкой информации в них не содержится. Хорошая работа, господин Пак. – И как обстановка? Похоже на змеиное логово? – Мне безумно повезло с коллективом. Все, с кем мне доводилось работать… в плане навыков, профессиональных знаний и отношения к другим… для меня они лучшие в своем деле. – Это отлично. Но я хотел бы вернуться к своему вопросу. Взгляд Пака пристальный, улыбка не сходит с губ, но от чего-то в этом выражении лица становилось некомфортно. – Много ли тебе платили и платят за концерты? Есть какая-то такая сумма, от которой тебе прям, ну, башню снесло, если грубо выражаться? – Такой нет, – спокойной отвечает музыкант, продолжая растягивать губы. – Деньги – это не цель. Цель – работать в свое удовольствие в той сфере, к которой лежит душа, вот и все. Деньги – это всего лишь средство к существованию, а каким оно будет определяет сумма. Только и всего. Спокоен, как удав. Не хочет отвечать – не отвечает. Чонгук слушает чужую речь, и брови его хмурятся сами по себе, а уголки губ чуть поднимаются. «Легко ему судить». Одергивает сам себя, отключая эмоции. И почему из-за Чимина делать это приходится больно уж часто? Это зависть, и данное чувство брюнет считывает без особого труда, сразу же после этого выкорчевывая его из груди, стараясь не замечать периодического возвращения колющей внутри злости. Ход мыслей учителя ему близок, и явно на том нет вины за то, что не все в мире живут, как он. – То есть то, чем ты сейчас занимаешься, тебе нравится? – Безумно, – репетитор довольно вздыхает, голос становится не таким напряженным, а голова немного наклоняется вбок. – Прозвучит для кого-то смешно, наверное, но я с детства мечтал связать свою жизнь с музыкой, хотел играть на большой сцене. Меня всегда это притягивало. Сердце Чона сжимается и пропускает удар, будто ноя под грудной клеткой. Они оба с самой юности были обворожены этим? Делят одну мечту между собой. Только старший достиг её – как именно, ученику известно не было –, а он сам прокладывает себе путь к ней через Чимина. – И что стало для тебя толчком к этому? – Не совсем понимаю вопрос, если честно, но, когда я был совсем маленький, мама часто готовила ужин под произведения великих классиков, и её какая-то особая любовь к Бетховену передалась мне. Хочется сказать, что по наследству, – молодой человек смеется. – А потом, еще в юношестве, я увидел здание филармонии, услышал звуки концерта, проходящего тогда, и будто все осознал. Мне было, может быть, лет тринадцать, может, чуть больше или меньше. Меня подтолкнуло желание играть любимые произведения самому. Не просто слушать и восхищаться. Орган, обеспечивающий ток крови по организму, снова отказывается работать так, как ему положено, и от солнечного сплетения стремительным импульсом расползается волнение. Либо Чонгук как-то не так относился к теории вероятности, либо он просто сходит с ума. Не бывает подобных совпадений, хоть убейся, не бывает. Мужчина с уложенными аккуратно волосами спрашивает местную знаменитость что-то о семье, но брюнет не успевает уловить суть вопроса, включаясь в чужой диалог, только когда блондин начинает отвечать. – … через поколения? – Да, конечно. В семье всегда все друг друга поддерживали, я очень люблю родителей. Мы часто созваниваемся – все в делах, никак не можем увидеться. Я безумно доверяю и маме, и отцу, они всегда были «за», когда я говорил о своих мечтах и начинаниях, – говорит спокойно, на лице уже привычная мягкая улыбка. Рука сжимает край подлокотника, и пальцы немного соскальзывают вверх, но микрофоны не улавливают, как короткие и аккуратно состриженные почти под корень ногти цепляют ткань. – Сейчас я помогаю им материально. В конце концов они полностью содержали меня до совершеннолетия, и в этом моя обязанность, как сына. Так или иначе. Чон сворачивает видео, ставя на паузу, и замечает второе видео в ленте – прохождение Until Dawn от любимого летсплейщика. Решает включить его, резко вспоминая о рамене, который уже мало того, что переварился, так еще и успел прилично остыть. Лучшей компании для ночного перекуса перед сном и не найти. Чонгук с неимоверным интересом досматривает прохождение, почти не отрываясь от экрана смартфона, но периодически вспоминая слова Пака. Снова клокочущее внутри волнение. Странное по своей природе; вызванное обычными словами какого-то паренька о мечте.

***

Первое, что видит брюнет утром в зеркале ванной комнаты со стенами, выложенными мелкой тусклозеленой плиткой, – расплывшийся у носа малозаметный синяк и мелкие высыпания на щеке, ближе к уху. Нужно привести в порядок свой рацион, однозначно, иначе проблемы с кожей, от которых юноша так долго пытался избавиться, вернутся. Достает из тумбы под раковиной упаковку лейкопластырей и клеит на ссадину тот, что пошире и с забавным рисунком Гудетамы. Достает смартфон из кармана домашних штанов, на которых то тут, то там видны крошечные пятна от бульона, и читает уведомление – первое в очереди. Это Чимин. Спрашивает, как самочувствие. Чонгук хмыкает, поднимая один уголок губ, и в который раз за эти дни берет себя в руки, стараясь не выпускать лишний раз эмоции из ежовых рукавиц, переживая их наедине с собой. jeonjk97: “Более-менее” jeonjk97: “Нос и челюсть все еще побаливают. Но спасибо за заботу” j.m.p_: “Это не то, за что ты должен меня благодарить :)” Не находит, что ответить, и оставляет сообщение с мозолящим чужие глаза статусом «Прочитано». Очередное уведомление приходит, когда сотрудник супермаркета, лениво уставившись в окно и приложив висок к нему, ждет отправки автобуса – этим утром, к удивлению, заполненного разного сорта работягами. j.m.p_: “Я хочу показать тебе кое-что. Ты не против встретиться сегодня?” Ученик вздыхает, и в голове проносится мысль: «Ну что опять?» Интригует, спорить с этим было бы бессмысленно. И лишь из обычного человеческого любопытства подмастерье позволяет встрече состояться. Минхо не оставляет пластырь на лице друга без внимания, интересуясь, для чего он нужен, на что коллега спокойно отвечает, что ударился носом о дверь в ванную, когда ночью в потемках пошел в туалет. – Ты просто решил устроить бои без правил с несчастной дверью, потому что это единственный достойный соперник, – смеется. Вечер обещает быть теплым. Вывод напрашивается сам собой, потому что парни стоят на курилке уже добрых минут десять, и ни разу за все это время никто не поежился, не засунул руки в карманы, да и погода была безветренной. Просто сказка. Другие работники, дымящие неподалеку, косятся на друзей, улавливая нить диалога, но не вмешиваются с расспросами о не сходящихся между собой версиями. Чон изредка поглядывает на них в ответ, будто предупреждая, что начинать даже не стоит, а в голове крутится всего одна мысль, дарящая облегчение: «И хорошо, что не лезут». Рабочий день окончен, и Чонгук точно знает, что Ли сейчас стоит у черного входа, дожидаясь своего хена. Привычка такая – уходить вместе, все равно идти в одну сторону. Старший плотно закрывает за собой дверь, замечая улыбающегося парня, подходит ближе, чувствуя неприятный сигаретный шлейф. – Идем? – спрашивает грузчик, тут же вдыхая травящий дым в легкие. – Я… Вообще-то, меня подвезут, – говорит тихо, опустив голову. Минхо непонимающе смотрит на коллегу, хмуря брови и снова затягиваясь. – Чего? Подворотня, освещаемая только тусклым светом лампы над железной дверью, заливается белой яркостью фар, и люди, стоящие у стен зданий, от неожиданности отступают на шаг назад, освобождая место для плавно тормозящего черного лексуса. На лицах всех удивление, которому не хватает пары степеней для шока, и неотделимая друг от друга парочка не становится исключением. Свет фар слепит, за его полотном на водительском сидении Чон видит своего недавнего знакомого, который тарабанит пальцами по рулю в ожидании. Брюнет кидает на теперь уже сиреневолосого молодого человека смущенный взгляд, поджимая губы, и стыдливо семенит к задним дверям, как замечает жест водителя, который ясно дает понять – садиться нужно на переднее пассажирское. Аккуратно влезает в довольно-таки просторный салон, приветствуя Пака и смотря прямо перед собой. Всеми силами избегает любого зрительного контакта с кем бы то ни было. – Куда мы? – В филармонию, – отвечает, улыбаясь и задним ходом осторожно выезжая в сторону проезжей части. Один из грузчиков – тот, что Ли Минхо – продолжает смотреть вслед автомобилю еще с минуту, как и все остальные присутствующие, вскидывая брови от нескрываемого замешательства. – Так тут рукой подать, я бы и сам… – Ты не знал, куда мы поедем. – Вы могли бы сказать. – Мог, но забыл, – пожимает плечами, кидая на ученика чуть сощуренный взгляд и не убирая по-издевательски непринужденную улыбку с лица. Молодые люди выходят из машины, направляясь в сторону здания, знакомого каждому, и Чонгук бессознательно оборачивается на машину, подмигнувшую ему фарами, когда старший нажал на нужную кнопку на ключах. «Деньги – это всего лишь средство к существованию, а каким оно будет определяет сумма», – тут же предательски всплывает в голове, и брюнет заранее знает, какой будет его следующая мысль. «Какова же цена у такого существования?» Внутри филармония пуста, и тишина её начинает давить на мозг; света почти нигде нет, за исключением редких настенных ламп. Двери мрачными глазами окидывают наглецов, посмевших нарушить этот покой, и в их взглядах то и дело читается неодобрение. Стены, которые в рабочие часы казались до смешного высокими, теперь будто сжимают пространство, становясь все ниже и ниже. Вглядываться в темноту и правда лучше не стоит. Чимин свободным плавным шагом идет в сторону актового зала, редко оглядываясь на парня, неуверенно плетущегося позади, и в каждом действии чувствуется, что музыкант находится в своей тарелке. Ему в этих немых комнатах комфортно. Потолок зала, и без того вызывающий неоспоримое восхищение, в густой мгле, лишенной почти всякого света, кажется, окончательно осознал всю свою мощь. Младший молча окидывает огромную комнату взглядом, ряды пустующих мест, и проглатывает вставший в горле вздох, в котором успели смешаться все чувства разом. Ему было страшно, но страх этот был тупым, как боль от удара коленкой о стол; и вместе с тем его, как маленького мальчика, манила мнимая неизвестность. Разжигающийся в груди азарт практически затмевал все остальное. Как если бы брюнету предложили вкусить запретный плод. Потолочные софиты бросают островок света, приглушенно расползающегося по границам, на сцену со стоящим по центру белым пианино, и в голове само собой возникает воспоминание. День, когда Чон впервые увидел блондина, нарекаемого юным дарованием. Дыхание на миллисекунду перехватывает, юноша это улавливает. – И-и? Что мы тут делаем? Пак поворачивается к своему ученику, затем возвращая внимание к сцене. Он глубоко вдыхает воздух, и заметно, как при этом поднимаются и медленно опускаются его грудь. – Я хочу, чтобы ты стал частью моего мира, Чонгук, только и всего. Слишком много пафоса, слишком много. Старший уходит вперед, снова оборачиваясь на спутника, растягивая пухлые губы в улыбке, а тот молча волочится за ним, как послушная собачка. Безвольно, будто под гипнозом, следует, не думая даже воспротивиться. Музыкант кивает в сторону инструмента, и эмоция на его лице приобретает новый оттенок. Мягкий, но возбужденный от предвкушения. – Играй. – Что? – растерянно спрашивает студент. – Что умеешь. – Я не понимаю… – Просто… – пианист вздыхает, – играй. Взгляд юноши с пирсингом в брови, внешний вид которого слишком уж выбивается из общей официальной атмосферы, – измученно тупой. Послушная собачка, не понимающая команды. – Чонгук, пожалуйста. Я хочу быть первым, кто это увидит. Репетитор уходит на первый ряд партера, а брюнет неуверенно присаживается на банкетку. Ставит пальцы на клавиши, собираясь с мыслями, и оборачивается на маэстро. Это слово теперь вполне подходит. Тот, сложив ногу на ногу, слегка раскачивая ту, что сверху, с руками, покоящимися на колене, одобрительно кивает. – Просто представь, что это не пианино, а синтезатор. И что кроме тебя тут никого нет. «Легко ему судить». Младший начинает играть, сосредоточившись на нотной тетради перед глазами и клавиатуре, что чуть ниже. Получается скомкано, пальцы словно отказываются слушаться, но окружающие предметы постепенно растворяются, и кроме музыкального инструмента и еще не успевшего выпорхнуть из-под учительского крыла подмастерья больше ничего не существует. Больше ничего не имеет хоть какого-нибудь смысла. Помещение, все его пространство, до этого казавшееся безмерно огромным, стремительно сокращается, отрезая все, что выходит за границы света софитов. Сам не замечает, как полностью забывается, отдавшись мелодии. Чужой пристальный взгляд, до сего момента наполненный только контролем происходящего, движений и техники, медленно меняется, и на его место приходит новый, бесшумно вливаясь в общий океан цвета выдержанного коньяка. Может быть, прямо сейчас рот мастера раскрывается от изумления; или грудь останавливается, так и не успев сделать необходимый для жизни вдох; или нога, до этого вальяжно качающаяся, уходя то вперед, то ударяясь о нижнюю, замирает. Все это ровным счетом не имело абсолютно никакого значения, потому что Пак на несколько минут перестал быть хозяином собственного тела. За спиной Чона показываются черные крылья с огромными перьями, раскрываясь и показывая свой настоящий размах. Юный ученик наполняет музыку собой, а вместе с ней и все пространство вокруг. Маэстро каменеет от бурлящего внутри очарования зрелищем, не имея ни сил, ни как такового желания оторвать взгляда. Тишина, в которой парень, сидящий на банкетке, слышит только свое сбитое дыхание. Нарастающая за всего несколько секунд тревога, только и ждавшая момента, чтобы вырваться из клетки. Приглушенные, но раздающиеся эхом по всему актовому залу, аплодисменты одного-единственного зрителя. Чимин, вставший с места и широко улыбающийся, практически не отдавая себе отчет в этом, продолжает хлопать, когда творение, которое он создал собственными руками, поворачивается к нему и бросает ответную улыбку. – Бр-раво-о-о! – набирает в легкие как можно больше воздуха. Чувствует, как голос резонирует в глотке и в актовом зале, ударяясь о стены и потолок. Решая подыграть, младший встает с места, подходит к краю сцены и кладет правую руку на грудь, левой же делая замашистый жест в сторону, отвешивая публике низкий поклон. Голова поднимается, и брюнет, устанавливая зрительный контакт, растягивает губы еще шире, начиная тихо смеяться. Здесь все должно совершаться на уровне полушепота. Учитель, наблюдая за своим подмастерье, смеется тоже, прогнувшись в пояснице и заваливаясь чуть в сторону. Ладони остаются прижатыми друг к другу. Выходит на сцену, убирая руки в карманы брюк, только за тем, чтобы снова достать их, дабы закрыть клап. – Это было хорошо. Правда. Великолепная работа, – допущенные ошибки, искренняя и не беспочвенная неуверенность потеряли всякую суть и остались замолчанными. Музыкант скользит пальцами по гладкой поверхности крышки. – Что ты чувствовал, пока играл? Что мысли опустели, буквально отпустили его. Он почувствовал свободу, как если бы летел на высоте птичьего полета, маневрируя между облаками, необъяснимую силу, наполнившую тело. Вложил все противоречия, роившиеся в голове все это время. Потому что то, что беспричинно притягивает к себе, дарит комфорт, о котором все так громко и часто говорят, и безопасность, в то же время источает неясную, отталкивающую дистанцию, которой нельзя доверять, как бы ни хотелось обратного. – Будто… все мысли ушли, и остались только чувства, которые можно показать только музыкой. Губы Пака расплываются в довольной улыбке. Это тот ответ, который он хотел услышать и который он ждал. Краем глаза замечает, как колышется штора на входе со стороны холла. Поворачивает голову, успевая уловить чей-то темный силуэт, шмыгнувший в слепую зону, и тревога текучей отравой распространяется по всему телу. Пристально вглядывается в дверной проем, обеспокоенно пытаясь снова заметить то, что заметил моментом ранее. Желваки напрягаются, взгляд быстро мечется из стороны в сторону, при этом не упуская из виду одну-единственную цель, беспокоящую сознание. Уголки губ еле заметно подрагивают, и былая легкая их приподнятость исчезает с мягких и изящных черт лица. Чонгук замечает, как напрягается чужое тело, прослеживает траекторию взгляда репетитора, переводя глаза на тускло освещенный холл, обзор на который загораживает дверная арка и вековые шторы. Снова смотрит на блондина и почему-то сам перенимает его нервозность. – Что там? – М? Медленно разворачивает голову к спрашивающему и только после этого нехотя заглядывая в непроглядно-черный омут радужки. Неловко смеется в неосознанной попытке разрядить обстановку, наполнившую воздух в актовом зале радоновой тяжестью, и чувствует, как тревога, так внезапно накатившая, отступает, стоит снова ощутить присутствие молодого парня, чей внешний вид так сильно вырывался из окружающей классики. – А? Нет, ничего. Просто задумался. Чон кивает и слегка вскидывает брови, поджимая тонкие губы, в знак понимания. Маэстро облегченно выдыхает, но так, чтобы кроме него этого никто не заметил. – Не хочешь немного прокатиться? – ловит зрительный контакт, и взгляд еле ощутимыми движениями перебегает от одного глаза ученика к другому и обратно. – Я хотел показать тебе еще кое-что. Не хотел, но сейчас хочет. Младший смотрит, не отрываясь, в чужие глаза, совсем не понимая, что еще удумал его достопочтенный учитель, но соглашается. Из самого обычного человеческого любопытства.

***

Они едут по ночному Сеулу, слушая играющее в салоне автомобиля радио, станции которого водитель то и дело переключает на каждом красном свете светофора, и постепенно это становится невыносимым. Брюнет, до этого с интересом разглядывавший знакомые до чертиков виды главных улиц, обращается к Чимину: – Может, я подключусь? Пианист ведет бровью, не отрываясь от дороги. – Если ты так уверен, что мне понравится – валяй, – давит на педаль газа, стоит желтому смениться ярко-зеленым. Работник супермаркета цыкает, но все равно подключается через Bluetooth. Тщательно подбирает плейлист, не имея никакого желания снова слушать сменяющиеся с неизмеримой скоростью композиции. Выбирает тот, что вызывает у него самого приятную тоску по давно ушедшему, чего никогда не было в его жизни, включая третью песню с конца: XOV – Chaos. А дальше будь что будет. Прячет улыбку, тупя взгляд в окно, когда видит, как шофер достает смартфон из кармана брюк и открывает Shazam. Спросить ведь никак, верно? Пара композиций спокойно заканчивается без наглого вмешательства придирчивого вкуса, и падающее тяжестью на грудь начало следующей разогревает в Чоне жгучую тоску, будто добавляя всем вывескам, которые он видел на сто раз, новой, совершенно уникальной, атмосферы. – Это The Neighbourhood? Чонгук остается приятно удивленным и отвечает утвердительно, на что получает ответ, что старший их особо не слушает, хотя стиль группы довольно-таки узнаваемый. – Значит, сейчас прекрасная возможность начать, – откидывается на спинку сидения, обтянутого кожей. Музыкант коротко смеется, сосредоточившись на вождении автомобиля. Мимо плывут яркие неоновые лампы, выложенные в надписи и рисунки, огоньки окон, за которыми тихо тянется чья-то обыденность, чья-то жизнь, к которой никто из них обоих не имел никакого отношения; высотки-муравейники, в которых кипит совсем иная деятельность, офисная, кишащие вечно спешащими куда-то работягами, по большей части прикованные пятой точкой к неудобным компьютерным креслам, а уставшими глазами – к мониторам; кафешки и тележки с уличной едой, источающие, парень с забавным пластырем на щеке готов поспорить, такой аромат, что слюнки потекут у любого; спортзалы и магазинчики, освещение в которых не выключается, наверное, никогда, и бурлящие энергией только по ночам клубы, которые молодежь имеет привычку облюбовывать (а иногда кое-что другое – стоит заменить и убрать несколько букв) каждую ночь. Брюнет не замечает, как город и Ханган остаются позади, уступая место природе. Бескрайние поля пшеницы, простой травы и полевых цветов, ряды бархатных и конфетных деревьев, туй, сосен и лиственниц. Машины встречаются все реже, и трасса кажется созданной только для черного лексуса, салон которого обит кофейного цвета кожей, и редких фур. Фары дальнего света открывают обзор на гладкий, совсем недавно проложенный, асфальт, по которому мягко скользят новые шины. Младштй успел позабыть, насколько красивой бывает флора вне городских пейзажей, грубо вторгнувшихся в её владения. В машине пахнет сладкой свежестью цитрусовых с цветочными, чуть пряными нотками. И чужими духами, шлейф которых то и дело доносится до рецепторов. Заезжают туда, где от цивилизации остается одно название, по объезженной пыльной дороге, двигаясь вверх. Проскальзывает мысль, что вот тут-то жизнь Чонгука, в самом расцвете его молодости, и оборвется. Кто знает, что в головах у этих юных дарований? Водитель гасит фары, улыбается и обращается к вынужденному попутчику: – Выходи. Юноша послушно вылезает из автомобиля, пригнувшись, чтобы не удариться головой – привычка. Закрывает за собой дверь, только позже замечая, что дверь водительского осталась открытой. Так, чтобы было слышно музыку. Подходит к блондину, который задней частью бедер оперся на капот и смотрит перед собой, иногда глубоко вдыхая чистый воздух полной грудью. Пак поворачивается к спутнику, кивает туда, куда только что смотрел, заставляя сместить фокус чужого внимания. Младший все так же покорно следует указаниям, и рот его сам собой раскрывается, парень обрывисто выдыхает, а уголки губ поднимаются, изображая слабую улыбку. А на большее он и не был способен. Вид на город с холма просто невероятный: его огни кажутся такими далекими, словно Чон и вправду смог взлететь, расправив свои черные крылья. – Красиво, правда? – Безумно, – произносит на выдохе подмастерье. Маэстро удовлетворенно улыбается. Не ощущает повисшей на полминуты паузы. – Я уж думал, Вы меня убить тут собираетесь. – Пф, – Чимин прыскает от смеха, – если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это более филигранно. Молодой человек, одетый во все черное, подозрительно косится на говорящего. – Тем более с таким милым пластырем на щеке. Было бы тем еще кощунством лишать тебя жизни настолько примитивно, – переводит взгляд на юношу, не поворачивая головы, и на губах появляется ехидная улыбка. – Да, спасибо. Если не собираетесь прикончить меня прям здесь, тогда почему привезли? Это что, свидание? Пианист закрывает лицо ладонями, и из-под них доносится приглушенный хохот. Опускает голову, чуть-чуть подаваясь телом вперед. – Я скажу, что нет, но только потому, что снова забыл про пиво и сушеную рыбу. Теперь смеется и Чонгук тоже. – Но, согласись, и без них этот вечер вышел бы прекрасным свиданием. – Не соглашусь, – неохотно пожимает плечами. – Почему? – тон старшего искренне удивленный. – Из принципа, – уголки губ опускаются, и для общего вида не хватает только разведенных в стороны рук. На небольшую поляну, огражденную от всего остального мира рядом деревьев и достаточно крутым обрывом, падает молчание, но никого из присутствующих оно не смущает. Неожиданный комфорт в тишине, которого люди добиваются годами дружбы. Забавно, разве нет? Брюнет фокусируется на нежном ветерке, здесь дующем заметно сильнее, чем в Сеуле, который мягко касается лица, треплет пряди, спадающие на лоб, щекочет хрящики ушей и настырно пытается пробраться под ткань плотного свитшота, гладя слегка оголенные ключицы. Пак вдыхает ночную прохладу и приоткрывает рот, собираясь что-то сказать: – Как только получил права, часто сбегал сюда. Всегда завораживал этот пейзаж, успокаивал. Будто… – запинается, словно начал говорить то, что говорить не стоило. Прокашливается, понимая, что обратного пути нет. – Будто что? – взгляд устремлен на пейзаж, но всей своей сутью направлен на владельца автомобиля стоимостью никак не меньше шестидесяти миллионов вон. – Будто здесь я обретал дом. И будто жизнь хоть на какое-то время переставала казаться мне невыносимой. Ну, ты понимаешь. – Наверное, – отвечает пассажир, прекрасно зная, что понимает. Чимин откровенно лгал, смотря в глаза мужчине, сидя в том светло-сером кресле. Это ученик тоже понимал, хоть и не озвучивал вслух, задаваясь вопросом, как часто этот парень вообще врал за все это время. Постоянно? Через раз? – Почему ты решил… – в горле встает ком, и младший впадает в полнейший ступор, не имея никакого представления, как из этой ситуации выкручиваться, кроме как сделать вид, что оговорки не допускал, – почему Вы решили показать мне это место? – Не знаю, – в искреннем жесте пожимает плечами. – Подумал, что будет здорово разделить его с кем-то вроде тебя. Встречает молчание в ответ и решает, что не лишним будет добавить: – И, знаешь, на «ты» мне понравилось больше, – поворачивается к собеседнику, улыбаясь. – Что? Пианист вздыхает так, словно устал отвечать на один и тот же вопрос. Кажется, кэррилизм Чонгука приобретает патологический характер. – Я говорю, неформальное обращение нравится больше, чем вечные «Вы» и «господин Пак». Так доходчивее? – Намного. Под грудной клеткой распускаются бутонные фейерверки сирени. Клокочущие, раздирающие поверхность надкостницы. Губительные без должного присмотра. – Я просто думал, что ты в настолько почтенном возрасте, что к тебе можно обращаться только уважительно, – отшучивается скорее для себя, чтобы сгладить углы собственных переживаний. Музыкант хмурится, ведя головой вбок в немом вопросе, и его дебютировавший (только перед ним) подмастерье цыкает, вынужденно поясняя: – Твои волосы. Цвет. Первая мысль: отросшие корни. Но осветлялись они совсем недавно. Вариант провальный. И вдруг в извилины будто ударяет мощный заряд молнии, заряжая лампочку над головой. Дошло. – Это я из-за тебя поседел. Но не зазнавайся. Чон смеется, отводя до того направленный на открывшегося с новой стороны знакомого взор. – Я постараюсь. Порыв ветра, более мощный, чем все до этого, бьет в нос, и до заснувших ненадолго рецепторов доносится запах. Забытый, но родной. Тот самый запах, свежий, резковатый, с травяными и хвойными морозными нотками. Проникает в ткань, в волосы, в самое нутро. – Почему тебе нравится Бетховен? – спрашивает в лоб, выбивая из колеи, вводя в ступор и себя, вернув взгляд на блондина. Чимин задумывается, заглядывая в самые далекие уголки души, смотря в сторону распростертого под ними города, немного скрытого верхушками деревьев. – Сложно сказать. Потому что я восхищаюсь тем, как он не сдался. Потому что в его произведениях смешивается все, все эмоции – от грусти и скорби до эйфории и спокойствия, не лишаясь при этом поднимающейся из самых недр злобы, – молчит, будто снова ища ответ внутри собственной оболочки. – Потому что, слушая Бетховена, мне кажется, что я могу свернуть горы, будто я способен на все, что только можно и нельзя вообразить. А почему ты спрашиваешь? – Не знаю, – врет, позволяя ландышам вкрасться в букет сирени, наконец успокоившийся в своем цветении. – Бетховен, можно сказать, мой пример для подражания. Я знаю, «не возведи себе кумира», но я правда бесконечно им восхищаюсь. – Тем, что у него музыкальные пальцы? – бросает шутку абсолютно невпопад, и стыд резким импульсом пронзает черепную коробку. «Иногда у тебя действительно язык без костей, Чон Чонгук». Пак кидает на молодого человека осуждающий взгляд, но, как бы он сам того ни хотел, как такового осуждения в себе пианист не чувствовал. – Пальцы у меня, может, и короткие, но задушить я тебя все равно смогу, – шутит в ответ, пиная носком ботинка землю. – Ладно, извини, – брюнет неловко смеется, стыдливо опуская голову. – Не извиню. – Почему? – Чон спрашивает спокойно, как если бы уже знал наперед, каким будет ответ. – Из принципа. Устанавливают зрительный контакт, и губы обоих неконтролируемо растягиваются в улыбке. – Просто знаешь, – продолжает учитель на совершенно отвлеченную тему, – когда все идет… – подбирает слова так, чтобы не прозвучало слишком грубо, но ни один из возникших в голове вариантов не кажется складным, – когда все идет по пизде, я каждый раз возвращаюсь сюда, и мне становится легче. Отпускает, хоть и ненадолго. И, возможно, сейчас именно такой момент, но я сам об этом даже не подозреваю. На лице появляется горькая ухмылка, и Чонгук непонимающе, но с сопереживанием смотрит на репетитора. Тот смеется, но и смех его не лишен этого привкуса, напоминающего золу сожженной души. – Глупость какая-то. Извини, что вывалил на тебя все это. Сам не понимаю, зачем это сказал. – Бред, – всем телом чувствует вскинутый взгляд, – сказал, потому что посчитал нужным. Не все наши решения поддаются контролю, и я не думаю, что это что-то плохое. Иногда импульсивность, конечно, бывает фатальной, но не когда дело касается ощущений. Если это место и правда тебя спасает, то так тому и быть. Пожимает плечами, будто смиряясь со своей философией, и опущенная во время всей речи голова поднимается, позволяя глазам снова увидеть вид с вершины холма, а сознанию снова вознестись над городом-миллионником. Чимин не отводит взгляд от парня, стоящего совсем рядом, и устраивает ладони, сжатые в кулаки, удобнее в карманах демисезонной бежевой куртки. Нежная, еле заметная улыбка касается пухлых губ, и под черепную коробку нагло забирается цикличная мысль: Чонгук красивый. Не только внешне.