Энтропия Лунной сонаты

Чонгук долго наблюдает, как краски заката постепенно накрывает пелена ночной глубокой синевы, пальцы на руках слегка побаливают от холода вечернего ветра. Ожидание оказывается бессмысленной тратой времени, и, так и не увидев за все это время ни одного нужно автобуса, Чон поднимается со скамейки крытой остановки и направляется в сторону дома своим ходом, неосознанно пытаясь засунуть руки как можно глубже в карманы, сжав кулаки. Если идти достаточно быстро, то будет не так уж и холодно, но брюнет как-то забывает следовать этому правилу и не особо торопится оказаться в стенах квартиры. В голове так много мыслей, что парень уходит в них полностью, переставая обращать внимания на музыку, играющую в наушниках на практически максимальной громкости. Одна тема резко перебивается другой, и юноша не может запомнить ни одну из них. Не замечает, как по сторонам начинает вырисовываться знакомый иногда до тошноты район. Сумерки опускаются на землю уже давно не так стремительно и рано, как зимой, и поэтому все еще можно рассмотреть окружающую обстановку и дорогу под ногами, несмотря на общую темноту. Молодой человек ловит взглядом островок света справа от себя, и, если честно, этот островок никому не мог внушить доверия. Местный кабак – обитель всевозможных здешних люмпенов. Алкоголики-дебоширы, наркоманы и проститутки – проще говоря, отчаявшиеся и опустившееся люди – облюбовали это заведение задолго до того, как Чонгук вообще переехал в столицу. Неудивительно, что бар не имел за собой хорошей репутации, и жители района, которые не относились к завсегдатаям, обходили это место стороной. В прошлом году в ходе очередной пьяной потасовки там зарезали двух человек, и это только то, что знал сам Чон. Что происходило в пристанище отчаявшихся до этого – известно только тем, кто живет тут достаточно долго. Брюнет приближается к рекламному штендеру с, мягко говоря, старомодным по дизайну объявлением, который, на удивление, мирно стоял неподалеку от кабака, никем не тронутый, и решает для себя, что на все воля судьбы, и будь что будет. Забавно, как эмоции подталкивают людей к безрассудству. Иррациональные мы существа, однозначно. Из дверей заведения буквально вываливаются мужчины, очевидно под градусом, и Чонгук машинально убавляет громкость в наушниках – перестраховка. Двое, шатаясь, проходят несколько шагов вперед, одного заносит в сторону, и незнакомцы, останавливаясь почти одновременно, успев потерять друг друга из виду, оглядываются по сторонам в поисках знакомого силуэта. Они кричат что-то нечленораздельное, машут руками и, найдя друг друга в чрезмерно ограниченном их же мозгом пространстве, опираются друг на друга, чтобы не потерять равновесие и не упасть на асфальт. Третий же на подкашивающихся ногах бежит в сторону подворотни, но не успевает преодолеть и половину пути, как содержимое желудка извергается прямо на землю рядом с ногами. Феерия. А звуковое сопровождение этого представления достойно отдельного внимания. Чон неспеша идет вдоль дороги, кинув на компанию презрительный взгляд, пристально наблюдая за происходящим. Смотреть на подобное парню противно – подобные люди не вызывали в нем ничего, кроме отвращения. Лицемерно ли? Точного ответа в голове не было. Он сам выпивает иногда, да. Это неоспоримый факт. Но он никогда не позволял себе жить на дне бутылки, не позволял себе заставлять окружающих наблюдать за неконтролируемым даже разумом – присущим, как принято считать, всему человечеству – поведением. Чонгук так же понимал, что у всех были свои причины опуститься до такого, и это своего рода спасательный круг, способ убежать от проблем, который по итогу стал зависимостью – физической или моральной. И, с вероятностью в 120%, если бы кто-то из близких юноши напился до состояния нестояния при нем или кому-то из них стало плохо, он бы оставался рядом до самого конца, помогал и ухаживал. Но вопрос в другом. Хоть кто-то из его близких стал бы вести себя как самое настоящее животное, действующее импульсивно и неадекватно, будто заразившись бешенством? Чонгук так не думал и в своих размышлениях был полностью уверен. Потому что с такими людьми он отношения не поддерживал и не имел никакого желания этого делать. Один из мужчин замечает направленный на них взгляд, замечает блики презрения в незнакомых глазах и, кажется, не на шутку ими оскорбляется. Ведь помимо иррациональности в людях есть еще кое-что – гордость. Даже в таких, как эти. Рука пьяницы вяло сползает с плеча его верного друга, и теперь указательный палец направлен на молодого парня, посмевшего обратить свое внимание на довольно-таки вспыльчивых особ. – Эй, ты! Че пялишь? Получить хочешь?! – мужчина с неаккуратно отросшими волосами, которые по виду не расчесывались добрых лет десять, кричит, стоя на одном месте и продолжая шататься. – Сейчас получишь. Рукав грязной серой куртки закатывается до плеча. Чонгук не обращает на кричащего никакого внимания, отводя взгляд и смотря прямо перед собой, идет дальше своей дорогой, не желая начинать конфликт первым. В противном случае, ему придется иметь дело с полицией и правосудием, и явно не в свою пользу. Даже если свидетелей нет, нужно просчитывать все варианты. Со спокойным видом молодой человек проходит мимо, будто не слышал чужих возмущений. – Слышь, я с тобой разговариваю! Ты глухой? Нет реакции. И мужчину это возмущает еще сильнее. Чон представляет, как глаза незнакомца наливаются кровью, а во рту вырастают острые длинные клыки. Улыбается, но эту улыбку никто не видит. Чувствует, как на его плечо падает тяжелая рука и грубым рывком разворачивает на все сто восемьдесят. Чон опускает взгляд, заглядывая в затуманенные глаза оскорбленного, который на полторы головы ниже самого парня. Брюнет видит в них решительность, и знает, что любое неосторожное действие с его стороны будет иметь последствия. И кто знает, может одним из таких станет спокойствие. – Мужик, отвали, – голос ровный, глаза уставшие. Всем видом показывает, что его не интересуют разборки, тем более беспочвенные. Ну, почти беспочвенные. Боковым зрением замечает летящий прямо в лицо сжатый кулак, но, как оказалось, увернуться от вялого удара пьяного мужчины не составляет особого труда. Машинально толкает нетрезвого в грудь, и тот так сильно отшатывается от юноши, что почти падает на треснувший асфальт, сохраняя равновесие в самый последний момент. – Пизда тебе, – слышит Чонгук сбоку от себя. Второй пьянчуга, по всей видимости, улавливает, что его друга обижают, и решает вмешаться, подходя к конфликтующим. Двое мужчин силой впечатывают парня в стену какого-то нежилого здания, стоящего на противоположной от кабака стороне улицы, но снова не получают никакой ответной реакции, разве что кроме тихого стона боли. Все-таки неприятно ударятся позвоночником о твердую поверхность. Чон молча смотрит на незнакомцев, ожидая, что будет дальше. Он не собирается закапывать себя в могилу штрафов, хотя сам же нарушил собственное правило не лезть на рожон первым несколько мгновений назад. Один – тот, что в темно-коричневой вельветовой куртке времен восстания в Кванчжу с заплаткой из светлой клетчатой ткани на рукаве левой руки, которой держит брюнета за плечо, не давая отойти от стены – правой бьет в живот, заставляя согнуться пополам от боли. И, если бы Чонгука не держали, парень наверняка бы упал на землю, потому что колени начали предательски подкашиваться. Ноющий импульс боли растекается от солнечного сплетения по всем органам от легких до кишечника, и дышать становится труднее. Другой почти тут же бьет по лицу, попадая в левую щеку, ближе к губам. Второй импульс боли, более тупой, ощутимо врезается в челюсть. Чон молчит, пытаясь как можно незаметнее для мужчин ловить воздух носом, терпит, не издавая ни звука. Молодого человека поднимают за ворот куртки, заставляя выпрямить ноги в коленях, и плывущий от скопившихся слезинок взгляд теперь охватывает сразу двух незнакомцев относительно небольшого роста. Снова впечатывают в стену, но уже с гораздо меньшей силой, бьют в лицо с той же стороны, и удар приходится на челюсть. Кажется, кость скрипит – брюнет слышит глухой щелчок в районе желваков. Выходит даже больнее, чем в прошлый раз. Голова падает на грудь, плечи слегка опускаются, но парня снова поднимают, и теперь кулак летит справа, но в последний момент будто меняет траекторию, попадая по щеке прям рядом с носом. Чонгук чувствует, как продолжает ныть живот, где-то у желудка и печени, и как от ударов кружится голова. Привкус крови во рту. Они разбили ему губу, однозначно. Что с носом – непонятно, но болит адски. – Эй! Слышишь меня? – агрессивный вопрос с толикой заботы. Наверное, не хотелось оставлять без сознания так рано. – Что ты о себе возомнил? Как смеешь не отвечать мне, скотина? Мужчина в серой куртке снова переходит на крик, замахиваясь в очередной раз. Боль пронзает нос, только теперь Чону кажется, что его точно сломали. Чувствует медленно текущее по губному желобку тепло, стекающее в маленькую выемку между верхней и нижней губой. Все попытки вдохнуть даются с трудом – больно до ужаса, но терпимо. – Заткнитесь уже там! – доносится из окна одного из жилых домов. Кто-то явно потерял всякое терпение слушать крики пьяных дерущихся людей. – Иди на хуй! – выпаливает в ответ один из алкоголиков. Громко и на удивление четко. Из того же окна слышится угроза полицией, которая уже в пути, чтобы забрать их всех посидеть парочку часов в обезьяннике. И, нужно отдать должное, это срабатывает. Мужчина в коричневой куртке дергает своего товарища за плечо, обеспокоенно шепча: – Валим отсюда. Возвращает свое внимание на молодого человека, которого до сих пор держит рукой за плечо, окидывает его презрительным взглядом, замахивается, но останавливает движение руки, которая угрожающе зависла над чужой головой. – Ладно, хватит с тебя, – говорит он же, улыбаясь и обнажая ряд сгнивших зубов. Треплет парня по волосам, заставляя чужую голову вилять из стороны в сторону. Рывком отпускает парня, заставляя уже в третий раз удариться о холодную стену здания, только в этот раз достается и затылку тоже. Чонгук опускает голову, сплевывая кровь, от железного вкуса которой уже начинает подташнивать, рукавом черной ветровки вытирает полившуюся из носа. Неприятная ноющая боль. Двое мужчин подбирают под руки своего третьего друга, который успел уснуть сидя, облокотившись на стену бара – коробки, из которой доносятся редкие крики и приглушенная музыка –, и уходят в направлении, откуда Чон пришел. Молодой человек стоит несколько минут, приходя в себя, вслушивается в удаляющиеся пьяные возгласы. Голова начинает адски раскалываться. Снова вытирает рукавом лицо, не понимая до конца, успела ли остановиться кровь, отталкивается от здания и медленно бредет в сторону дома, почти не обращая никакого внимания на музыку, продолжавшую все это время играть в наушниках. Устало скидывает с себя верхнюю одежду, только после этого закрывая входную дверь на замок, и проходит в ванную комнату. Внимательно рассматривает собственное лицо в отражении зеркала. Нос не сломан, уже хорошо. Умывается холодной водой, морщась то ли от температуры, то ли от вновь и вновь пронзающей боли, когда касается рукой ушибленных мест. Возвращается в прихожую, поднимает с пола ветровку и возвращается в ванную комнату, все такой же холодной, почти ледяной, водой отмывая ткань от алых пятен, вместе с засохшей кровью на тыльной стороне ладони и пальцах. Оказавшись на кухне, достает из холодильника пачку мороженого и прикладывает ее к щеке, хмурясь от врезающегося в нежную кожу мороза от мелких кусочков льда на упаковке. Находит неожиданно приятной пустоту в голове. Скидывает десерт обратно в морозильную камеру и падает на слегка сдувшийся матрас, не имея никакой мотивации исправлять это, заводит будильник и ложится спать, укрываясь тонким одеялом. Чувствует, как все эмоции, наполнявшие его, растворяются после произошедшего, и видит в этом своего рода облегчение. По большей части мысли переключаются на боль, которая теперь напоминает о себе периодическими тупыми вспышками. Почти не ощутимыми, если отвлечься на что-то другое. И усталость, под черепной коробкой только немыслимая усталость и пришедшее вместе с ней умиротворение. Утро выдается туманным и сырым: ночью шел дождь, только Чонгуку было немного не до него. Сон парня сегодня был слишком крепким от небольшой измученности по всем параметрам. Невольно ежится, ожидая свой автобус, когда прохладный ветер забирается под ткань тонкой черной ветровки. Ловит на себе взгляды коллег, в которых читается не столько беспокойство, сколько обычное человеческое любопытство, но никто из них не рискует докучать молодого человека ненужными расспросами. Всем и без них становится ясно, что ему досталось. И только женщина, волосы которой по-прежнему завиты бигудями и начесаны до такого состояния, что становятся похожи на букет агератумов или огромный клочок шерсти персидской кошки, охает при виде рабочего, тут же подбегая к нему, заботливо вертя чужую голову ладонями из стороны в сторону, рассматривая ссадины. – Бог ты мой! Сынок, что с тобой произошло? – торопливо выпаливает женщина, не особо-то осознавая, что ее прикосновения к линии челюсти и щеке отзываются для юноши приступом ноющей тупой боли. Парень мягко улыбается, слегка откидывая голову назад, и руки женщины аккуратно отстраняются от его лица. – Ой, больно? – в голосе еще больше обеспокоенности. В какой-то степени её расспросы даже трогают сердце пострадавшего. – Есть немного. – Кто ж с тобой так? – Асфальт, – нежная улыбка не исчезает с тонких разбитых губ, на которых до сих пор остались следы запекшейся крови. Брюнет смотрит на низенькую женщину, опустив голову, и глаза её расширены от испуга и смятения. Приходится пояснять, выкручиваясь. – Очень неудачно приземлился, когда скатывался с горы на велосипеде. Старшая по смене недовольно цыкает, отмахиваясь рукой, но во взгляде и в голосе ощущается облегчение. – Осторожнее надо быть. Я подарю тебе как-нибудь трехколесный велосипед, у моего внука такой же. Будешь, как и он, учиться управлять транспортным средством. Чонгук тихо смеется, кланяется и отвечает: – Хорошо. Парень искренне радуется, что сегодня Минхо нет на рабочем месте. Потому что тот прекрасно понимает, когда хён врет. И друг так же знает, что брюнет отлично владеет велосипедом. А Чон в свою очередь точно знает, какой была бы реакция младшего. Если откинуть моменты, когда Ли угрожает скормить тебя своим котам или убить или злобно смотрит прямо тебе в глаза, поджав губы, коллега и правда пугает, если разозлить его по-настоящему. Старший уже это наблюдал. И совершенно очевидно, что язвительный юноша бы не остался абсолютно равнодушным, узнав, что именно случилось. Возможно, он бы угрожал, что убьет тебя, а потом тех, кто причинил тебе боль. Тебя за то, что позволил этому произойти, а их… ну, за все остальное. Чонгук заканчивает рабочую смену, аккуратно складывая форму, и ловит нужный автобус, стоит прийти на остановку. Неописуемая удача, на самом-то деле. По привычке смотрит в окно общественного транспорта, вглядываясь в сменяющие друг друга уже знакомые виды, и сам для себя признается, что особого желания разговаривать сегодня с Чимином у него нет. Снова ругает себя за подобное, но не ощущает той бури эмоций, которые успели еще вчера заполонить его разум, обволакивая тягучей пеленой все мысли. Просто образ Пака неприятно ныл под черепной коробкой. Своего рода мигрень, если это можно было так назвать. Набирает выученную уже до автоматизма комбинацию на домофоне, слышит характерный и приевшийся писк, и проходит на территорию участка. На половине пути слышит, как щелкает замок входной двери, и собирается с силами. Все же для невозмутимости они молодому человеку и правда понадобятся. Старший встречает ученика сразу – на удивление, репетитора не нужно дожидаться несколько минут. Улыбка на пухлых губах меркнет сразу, как лицо Чона освещается ярким потолочным светильником мягкого белого цвета в комнате на втором этаже. Становится очевидным, что и репетитор оказывается достаточно внимательным, чтобы заметить растекающиеся темноватые ссадины. Блондин не оставляет без внимания запекшуюся на нижней губе кровь и то, как Чонгук часто шмыгает отекшим носом и сразу морщится. Взгляд Чимина тут же приобретает взволнованный оттенок, губы поджимаются перед тем, как слабо раскрыться для очевидного вопроса: – Что случилось? Чон устало смотрит на своего учителя и отвечает вопросом на вопрос. – Вам это правда интересно, господи Пак? – лицо такое, будто парень заранее знает верный ответ, несмотря на то, какой получит. В голосе читается что-то похожее на насмешку, сомнение в чужих мотивах, и музыканта эта интонация, этот взгляд, честно признаться, раздражают. Неожиданно для него самого. Чувство справедливости занимало, как казалось самому блондину, не последнее место в его жизни, и то, что происходило сейчас, не имело, по его мнению, никаких весомых причин. Ни с того ни с сего издевка от вопроса, который не имел под собой никакой негативной подоплеки. Совершенно неясные перемены в отношении, заставляющие ощущать себя так, словно тебя кидают то в ледяную воду, то в лаву и обратно. – Я спрашиваю, не потому что мне интересно, студен Чон, – делает акцент на обращении к младшему, будто нарочно подчеркивая формальность общения. – Я спрашиваю, потому что беспокоюсь. Чонгук в ответ прыскает и отводит взгляд. – Упал с велосипеда, когда катился с горы. Ничего серьезного. Чимин приближается к брюнету с наисерьезнейшим видом, хватает чужие руки, разворачивая их ладонями вверх, внимательно осматривает их, после разглядывает и лицо. – Знаешь, – начинает он, – обычно, когда люди падают с велосипеда, у них содрана кожа и остаются царапины и всякого другого рода ссадины, а не разбивается до кровоподтеков губа, и нос не опухает. Страдает не только мордашка, улавливаешь? Чон молчит, смотря прямо в глаза учителя. Пристально, и взгляд этот тяжелый, но не тяжелее ответного. – Ты правда думаешь, что я настолько тупой? Младший закатывает глаза, проигрывая раунд в гляделки. Видит в непроглядном коньячном цвете радужки нарастающую злость, только совсем другого рода, нежели в глазах тех посетителей кабака. Снова ловит чужой пристальный взгляд своим и чистосердечно признается, проигрывая еще один бой: – Подрался. – И в чем была проблема сказать сразу? – отпускает руки Чона, вздыхая. – Оставайся здесь. «Будто я могу уйти отсюда и остаться незамеченным», – думает ученик и послушно остается сидеть на банкетке рядом с синтезатором. Пак возвращается через несколько минут, держа в руках пару ватных дисков, салфетку, хлоргексидин и завернутый в несколько кухонных полотенец лед. Передвигает свой репетиторский трон к банкетке и садится напротив Чонгука. – Приложи лед к носу, – протягивает узелок молодому человеку, который даже не опускает взгляд на руку Чимина, продолжая пристально и холодно смотреть в глаза блондина. Старший вскидывает брови в немом вопросе, но не получает и на это никакой реакции. Закатывает глаза и сам прикладывает лед к ушибленному участку лица, на что брюнет вздрагивает и шипит от неожиданности и неприятного холодка, слегка обжигающего по первости кожу. Все еще не разрывает зрительного контакта с пианистом, но по итогу сдается, тянет руку к лицу и накрывает маленькую ладонь учителя своей, удерживая полотенца с замороженной водой у нужного места. Рука Пака осторожно выскальзывает из-под накрывшей её чужой, и юноша мочит раствором ватный диск, что все это время лежал на салфетке на бедре. Прикладывает мокрый вату к нижней губе, внимательно смотря на неё. Взгляд, полный сосредоточенности и обеспокоенности, будто блондин не обычную рану пытается обработать, а проводит сложную операцию. Держит около минуты, убирает руку и просит приоткрыть рот. – Это еще зачем? Глаза обоих снова встречаются. – Чтобы убрать запекшуюся кровь? – интонация скорее похожа на риторический вопрос, чем на утверждение. Старший аккуратно протирает нижнюю губу ученика, убирая остатки крови, иногда слабо давит пальцами на ватный диск, дабы удалить то, что слишком сильно прилипло к нежной коже, и брюнет недовольно морщится каждый раз, когда это происходит. – Потерпи, – переходит на полушепот. Чимин наклоняет голову вбок и приближается к лицу Чонгука, сжав чужой подбородок между большим и указательным пальцами, внимательно вглядываясь в тонкие губы и пытаясь понять, сделал ли достаточно или нет. Смотрит так несколько секунд, и взгляд его почти бессознательно бегает от глаз цвета древесной коры до губ, останавливаясь на последних чуть дольше. Чон убирает лед от носа, но ни один из молодых людей будто не торопится отдалиться. Взгляд брюнета сам опускается на пухлые губы сидящего напротив и застывает на них на неприлично долгое время. Младший громко сглатывает, и чувствует, как его сердце начинает биться настолько сильно, что каждый удар отдает в яремной впадине. Под черепной коробкой бушует воображение, совсем не кстати разыгравшееся. Пак подается чуть вперед, Чонгук готов в этом поклясться. У брюнета перехватывает дыхание, и сердце колотится как бешеное. Клокочущее в груди волнение, от которого все органы под грудной клеткой вот-вот растворятся, как если бы их опустили в кислоту. Парень неловко откашливается, отворачиваясь и устремляя взгляд на синтезатор, который как спасательный круг стоит справа. – Мы, может, начнем занятие? – А ты в состоянии? Младший всем своим нутром чует, что старший все еще смотрит на него. – Мне вроде не руки переломали. Чимин вздыхает, поднимаясь со стула, забирает все имеющиеся в комнате предметы домашней аптечки, унося их на нужные места. Возвращается и ставит свой стул туда, откуда его взял. Занятие тянется несоизмеримо долго, будто каждая секунда замедлилась раза в три, если не в четыре или пять, и в воздухе висит напрягающая тишина с примесью совсем не уютного спокойствия, которое легко можно спутать с равнодушием или даже зачатками неприязни. И кто знает, насколько это ощущение мнимое. Установленный час подходит к концу, когда в общей обволакивающей тишине (помимо звуков синтезатора) раздается звонок таймера, заставляющий младшего подпрыгнуть от испуга, и Чон, впервые за долгое время, рад, что все закончилось. Пак предлагает ученику остаться на кружку чая, но тот уже привычно отказывается, только теперь на его лице нет вежливой улыбки. Чимин поджимает губы, кивает и, будто уже смирившись, отвечает: – Другого я и не ждал. Встает со своего места, хлопнув ладонями по коленям, и вытянутой рукой показывает в сторону двери, вздыхая. Не столько тяжело, сколько смиренно и вымотано. Чонгук не говорит ни слова, послушно выходя из комнаты, и Пак, провожая его взглядом, ловит внутри себя ощущение, будто время обернулось вспять, и между ними не произошло никаких подвижек. Будто они совершенно друг друга не знают. Хотя, знали ли они что-то на самом деле? Брюнет накидывает на себя ветровку и протягивает руку для рукопожатия на прощание. Старший, до этого стоящий чуть поодаль, скрестив руки на груди, опускает их и подходит ближе, но вместо того, что протянуть одну в ответ, приближается еще больше, и обнимает застывшего от неожиданности ученика. Обнимает слабо, не прижимаясь всем телом – только обхватывает плечи и почти неосязаемо кладет голову на левое. Прощается и вполголоса, осторожно, будто боясь сказать что-то не то, просит больше не попадать в неприятности. Чон кивает и скрывается за закрывающейся входной дверью, оказываясь на пороге. Уходит с непонятной для него самого смесью эмоций. Словно ощущает все и ничего одновременно, оставаясь в полнейшем смятении. Чимин закрывает дверь на замок и явственно чувствует, как дрожат его руки. Стоит в коридоре, будто парализованный, смотрит прямо перед собой и не знает, куда сбежать от раздирающих все внутри чувств, и изо рта вырывается само собой одно простое, но описывающее все его переживания: – Блять.