Энтропия Лунной сонаты

Время стало для Чимина малозаметной деталью, пташкой, пролетевшей мимо стремительным темным пятном, стоило парню покинуть Пусан, где неделя равнялась нескольким месяцам где-либо еще. Часы тянулись днями, песчинками падали через забитую пылью узкую горловину, соединяющую два сосуда, и оттого становилось невыносимо тошно, просто до невозможного тяжело. Словно вагонетка, мчащаяся по рельсам пресловутого времени, застряла на пересечении путей, а стрелку с переводным механизмом заклинило в самый неподходящий момент. Из родного города хотелось сбежать — пересечь, сдирая стопы в кровь — ровно настолько же сильно, как и зарыться в клоаку воспоминаний, позволить ей обволочь тело и сознание, и Пак этим коконом обрастал все больше. В момент, когда черный автомобиль тронулся с места, оставил позади себя отель, продуктовый магазинчик с острой карамелью, просочившейся в стены и потолки, исхоженные тогда и теперь дороги вместе с прошлым, блондин явственно почувствовал, что наконец может дышать полной грудью, не тонуть в том, что когда-то оставил здесь, позабыв зарыть глубоко в землю; в давно изученных перепутьях, закрывшихся семейных кафешках, конфликтах и надеждах. Удивительным образом все мысли, от которых буквально начинало крыть до вставшего кома в горле и жжения в заслезившихся глазах, растворились в бегущей строке асфальта под колесами. Пусан для Чимина — тесная клетка, замок которой юноша по неосторожности умудрился защелкнуть прямо на своей шее, почти позволив запереть себя в вязком болоте пережитого. Пианист впервые в жизни посетил Тэгу, и город встретил молодого человека так радушно, как только мог. Ветер игриво развевал пряди волос назад, стоило открыть окно черного минивэна; проснувшиеся чуть раньше, чем солнце, птицы ласково и задорно щебетали в небе, на крышах и деревьях, когда Пак добрался до очередного временного жилища; лучи золотого диска мягко касались кожи, щедро одаривая теплом раннего утра, и тепло это было освежающе обжигающим. Все тревоги вмиг оказались беспокойным, удушающим сном, от которого блондин наконец проснулся. Хосок, нацепив квадратные солнечные очки с закругленными углами, вытянул знакомого на прогулку, затащил в одну из кофеен на противоположной от отеля стороне улицы. В заведение, где желтые созвездия ламп свисали с потолка на черных проводах-лианах под джазовые мотивы, а кирпичные стены были исписаны мотивирующими цитатами и паутинами искусственной лозы. В прозрачном стакане, что старший нес руке, плескалось латте с ванильным сиропом и кубиками льда, которые Чон время от времени мешал трубочкой, тут же отпивая прохладный напиток и в удовольствии прикрывая глаза. Рукава белой рубашки из льна и вискозы были стратегически закатаны, и немой вскрик застыл на лице шатена, когда кофейная капля приземлилась на предплечье, в смертельной для хёна близости от просвечивающей светлой ткани. Чимин тогда смеялся, прикрыв рот ладонью и согнувшись чуть ли не пополам, заставив Хосока кинуть в свою сторону осуждающий косой взгляд. — Мы ведь типа туристы? У меня есть идея! — шатен вновь спустил очки с волос на переносицу, немного повернув голову к своему спутнику. В голосе плескался энтузиазм. Пак прыснул от смеха и тут же поинтересовался, спрятав глаза от солнца рукой: — Какая еще идея, Хосок-щи? Лед в стакане уже успел растаять, когда пара молодых людей добралась до океанариума, а кофе оставалось ровно столько, чтобы старший смог допить его залпом. В общественные заведения с напитками ходить было до неприличного неловко. В темном помещении по одну сторону от парней стоял цилиндрический аквариум с яркой в общей мгле синей подсветкой, в котором плавали медузы. Стеклянную конструкцию отражали зеркала с четырех сторон, заставляя на короткое мгновение потеряться в пространстве. Чимин не отрываясь наблюдал за плавными и изящными движениями морских обитательниц; за длинными сплюснутыми щупальцами, тянущимися от колокола, и рот юноши невольно раскрывался от изумления, тут же растягиваясь в легкую улыбку. Вдоль коридора пару встречали три длинных резервуара с кардинальными рыбами Бангай с тонкими раздвоенными хвостиками и забавными огромными глазами, пятнистыми садовыми угрями, любопытно выглядывающими из-под песка, и домиками-кораллами, в окнах которых то и дело сновали мелкие рыбки, иногда глядящие на посетителей неосознанными взглядами, почти утыкаясь головами в стекло. Молодые люди с интересом разглядывали водных обитателей, ненадолго задерживаясь по пути, чтобы успеть рассмотреть все резервуары, а затем двигались дальше, минуя зону с кафе и детскими развлечениями. Или почти минуя: Хосок заметил скачущего к кормушке кролика за невысоким ограждением, и шатен тут же с радостью бы погладил зверька, если бы не ребятишки, что уже выстроились в своеобразную очередь в виде полукруга. В высоких аквариумах плавали неваляшки-ламантины, смотрящие на посетителей пристально и чуть глуповато. — О! — заприметив животных, коротко и тихо вскрикивает Пак и тут же подбегает к толстому стеклу почти вплотную, следя за движениями млекопитающих. — Они милые, разве нет? — с энтузиазмом спрашивает у старшего, улыбаясь. Издает смешок, а знакомый утвердительно кивает, слегка поджав и растянув губы, отчего на щеках появляются неглубокие ямочки. Парни рассматривают по пути выдр, а еще попугаев, то кричащих, то поющих, усевшихся в птичьем домике на дереве. А затем юношей встречает истинное волшебство — 360-градусный аквариум, в котором единым потоком плавают — парят в водном космосе — сардины. Самый настоящий Млечный Путь, раскинувшийся низким потолком над головами. Музыкант поднимает глаза к темноте с серебряными бликами чешуи, улыбаясь во все тридцать два и смеясь шепотом, словно боится спугнуть. Рыбы-клоуны, разноцветные кораллы, гуппи и акулы-зебры, равнодушно снующие от одного конца аквариума к другому, ленивые скаты, напоминающие ковры-самолеты, и морские черепахи. Ночная темнота среди бела дня, прорезающаяся синими и пурпурными светодиодными лампочками. Воспоминание, что навсегда останется в памяти и архиве инстаграма. Сохранится отблесками восхищения и восторга, легкости и волшебства. Тэгу — совсем другая планета, на которой время не тянется, а летит со скоростью, что в сто крат быстрее скорости света. Чимин не замечает, как проходит неделя. Не понимает, как промчались мимо два концерта, аплодисменты, адресованные ему, и не может сосчитать пройденные с Чоном километры, все посещенные рестораны и проведенные незаурядные посиделки в стенах отельных номеров. Захватило дух настолько, что дни считать не приходилось. В Кванчжу Хосок точно так же не оставляет Пака в покое ни на секунду, но не то чтобы последний сильно тому противился. Звонкий смех хёна заражал практически мгновенно, был ярче Сириуса, напоминал незримые флюиды счастья, проникающие под кожу. — Смотри, я тоже пианист! — шатен поворачивает голову к снимающего его камере смартфона, усевшись на широком мятном кресле и закинув одну ногу на ногу. Заприметив направленный объектив, улыбается и разворачивает экран своего гаджета к младшему. — Чего? — выглядывает из-за устройства в руках Чимин, спрашивая с недоумением в голосе и привставая с кровати, чтобы получше разглядеть, чем занят помощник с туром. Чон то и дело косится в экран, пытаясь попадать по клавишам, пока на нежно-голубом фоне скользят черные прямоугольники, имитирующие то ли диезы, то ли бемоли, то ли все сразу. Камера трясется, смазывая изображение, пока оператор громко смеется, в привычном жесте сгибаясь пополам. И блондин заливается еще больше, замечая на лице знакомого нескрываемое воодушевление, жажду пройти уровень с идеальным результатом, как если бы старший и впрямь обнаружил таящийся в себе гений музыки. Хосок, без преувеличений, исцелял, и блондин ощущал это где-то на подкорке. Въездные ворота привлекли внимание Пака, как только молодой человек увидел очертания пагоды, закрывающей собой серо-малиновое рассветное небо — приезжать в неизведанные места во моменты царствия тишины — будь то раннее утро или поздняя ночь — стало чем-то привычным, как если бы пианист проворачивал подобное каждый месяц. И это было всяко лучше, чем объезжать людные улицы под палящим дневным солнцем, по крайней мере для Чимина все было именно так. Улица искусств остается в галерее айфона множеством фотографий и коротких видео. Забор, увешанный картинами, субботняя барахолка с бесчисленным количеством керамики, старых книг, колец и ожерелий, сделанных вручную, и фарфора. Блондин останавливается напротив пожилого мужчины, что трясущимися руками расставляет деревянные статуэтки, выкрашенные всеми цветами радуги, а Чон встает чуть поодаль, засунув руки в карманы голубых джинсов. Младший разглядывает каждую из статуэток, но только две по-настоящему привлекают его внимание: ласточки, что замерли в полете, раскрыв клювики, и уставились друг на друга ярко-зелеными глазками-бусинками. — Понравились? — незнакомец радушно улыбается, обнажая ряд сгнивших зубов и вскидывая взгляд на юношу. — Да… — коротко и неуверенно отвечает парень в тонкой светлой водолазке и накинутой сверху черной джинсовке. — По одной не отдам, — старик потирает дрожащими пальцами сухие губы, издавая кряхтящий смешок. — Слишком уж они друг к другу пригрелись. Разлучать… не хорошо то будет. — Тогда я возьму две, — кротко пожимает плечами молодой человек. — Правильно, правильно. Нельзя их по одной, совсем нельзя. Худо будет… Подари вторую кому-нибудь. Пожилой мужчина болтать готов, кажется, бесконечно, а улыбка то и дело проскакивает на испещренном морщинами лице. Искреннее признание вырывается само собой, словно его из Пака вытянули насильно, сорвали с языка, бестактно и решительно: — Они напомнили мне о кое-ком. Торговец, если можно было его так назвать, тут же просиял, закивав головой, и протянул руки, дрожь в которых все не унималась, к статуэткам. — Ласточки, — мечтательно начал старик, причмокивая сухими губами, — они ведь как. На хвосте несут счастье. — Так у них же два хвоста. Вот таких, — подает неожиданно голос Хосок, широко улыбаясь, соединяет ребра ладоней, сжатых в кулаки, и разводит прижатые друг к другу указательные в стороны. — И то верно, — выдыхает мужчина, продолжая приветливо улыбаться, только теперь в старческом радушном оскале Чимин чувствует угрозу и с опаской опускает глаза. Ощущает, но распознать и описать не может, только стоит, натянув уголки губ и крутя в руке одну из птичек. Слушает, но виду не подает, словно потом ему это аукнется, — в счастье прячется опасность. Так жена моя всегда говорила, боялась. Чего боялась, все никак понять не могу. А когда ей их подарил, помню, шарахнулась, вскрикнула, и три дня со мной не говорила. Так ласточки эти и стояли в самом дальнем углу на полке. — Вы их… жене дарили? — оживает младший, поднимая взгляд на торговца и осторожно ставя статуэтку на место. — То давно было, лет эдак сорок назад. Одна из них треснула, но я подлатал, даже не заметите, — старик шмыгает носом, тут же утирая его костяшкой указательного пальца, облизывает губы, тоскливо вздохнув, — как инсульт ударил первый, а там уж и времени чинить не было. А сейчас уж… сейчас-то мне они ни к чему. — А где треснула? — интересуется пианист, вновь потянувшись к статуэткам и разглядывая птиц по очереди со всех сторон, а незнакомец усмехается, довольный проделанной работой. — Да на грудке. Чуть левее от самого центра. Пак внимательно вглядывался в цветное дерево, но, как бы ни старался, следов поломки найти так и не смог. Показал и Хосоку тоже, а тот щурился, проводил кончиками пальцев по гладкой поверхности, в конце концов только разведя руками. — Вы хороший мастер, — подмечает музыкант, тепло улыбаясь и ставя ласточек на место. Мужчина кивает, прикрыв на мгновение веки, уголки его губ поднимаются, вновь позволяя молодым людям лицезреть испорченные зубы, когда скрипучий голос обращается к блондину: — Так что, брать-то будешь? Двадцать семь тысяч каждая. Младший, поразмыслив, издает короткий смешок, копошится в карманах куртки, и вытягивает оттуда несколько купюр, отсчитывает шестьдесят тысяч и протягивает их старику с трясущимися руками. — Меньше нет, простите. Сдачи не нужно, — лукавит юноша, одаривая торговца широкой улыбкой. Тот пытается переубедить, но слегка нагловатый молодой человек стоит на своем, забирает статуэтки, желая здоровья и хорошего дня, и удаляется, взглядом в сторону зовя с собой шатена. Чонгук будто нарочно пропадает из поля зрения: не дает о себе знать, не объявляется, став призраком в списке просмотревших истории в Инстаграме. Вот она — единственная весточка, оставшееся напоминание. И Чимин бы, по правде говоря, пропажи младшего даже и не заметил, если бы брюнет не поселился в каждой извилине мозга, не стал ежедневно необходимым, не въелся в подкорку искрами в глазах и кроличьей улыбкой. Невмоготу. Без Чона хотелось лезть на стены от одиночества, если не сдохнуть от безмерно тягостной скуки, и только в моменты беспрерывных разговоров с Хосоком пустота на время затягивалась, чтобы потом опять стать кровоточащей дырой в сознании. Чонгук не писал, не искал причин поговорить, и репетитор отвечал тем же. Из принципа скорее, чем от нежелания. И, казалось, еще немного, и блондина разорвет изнутри мыслями, образом, тоской. Хотелось выть, молить — если понадобится, то встать на колени. Лишь бы отыскать потерянный контакт. Музыкант умудрился даже испытать испанский стыд от самого себя, наткнувшись на видео с многозначной подписью «просмотри это три раза, и тот, о ком ты думаешь, напишет тебе». И действительно же просмотрел, действительно же питал в себе надежду, что все это не пустой лепет. То и дело смотрел на верхнюю часть экрана в ожидании всплывающих уведомлений. А рекомендации, как назло, заполнились подобным: «Запиши видео под этот звук»; «Это знак, не пролистывай». В каждом из подобных клипов Чимин находил для себя отголоски ученика. Сдавленно смеялся, зажмурившись, вскидывал глаза к потолку и мотал головой, не понимая, зачем вообще придает всему этому такое значение. Бред, не имеющий смысла. Но в этот бред нещадно хотелось верить, верить до последнего, насколько бы глупо это ни было. Пак блокирует экран смартфона, подсоединяя гаджет к зарядному устройству. Готовится и морально, и физически к последнему концерту в Кванчжу, что будет уже этим вечером — засыпать раньше полуночи не получалось от мозгового штурма, бесцельного и неконтролируемого. Юноша вглядывается в силуэты двух ласточек, что размахивали крыльями над прикроватной тумбочкой в общей тьме отельного номера, которую рассеивала только луна, пристально смотрящая в окна зданий. «В счастье прячется опасность», — вспоминал молодой человек, и легкая тревога пронзала черепную коробку, слова старика — а точнее, слова его покойной жены — никак не выходили из головы. Тишину апартаментов, дизайн которых был выполнен в минималистичном стиле, разрезает шум от вибрации: пианист нарочно не перевел гаджет на режим «Не беспокоить». Противится намерению, мгновенно возникшему и заполонившему разум, но борьба оказывается недолгой — Чимина хватает не более, чем на минуту. “jeonjk97 прислал(-а) голосовое сообщение” Сердце пропускает удар, или старший просто перестает чувствовать равномерное постукивание под грудной клеткой, которое в миг ускоряется, сдавливая легкие. Не раздумывая, заходит в социальную сеть, и, потушевавшись, воспроизводит сообщение. Не голос, а ноты, очевидно льющиеся из-под чужих пальцев, нажимающих на клавиши. И только в конце, когда звучание синтезатора умолкает, музыкант слышит до боли знакомого юношу, что обращается к своему учителю с явно игривой, подстегивающей интонацией: ««Эй, господин Пак, определишь чистоту звучания на слух?». Ответить отказом теперь означало бы проиграть, если не упасть в глазах подмастерье. j.m.p_: “Ты все-таки учишь натуральную гамму До? Похвально, Чонгук-и, очень похвально. Но запиши видео. Я хочу контролировать, как ты держишь руки” Наидовольнейшая улыбка расползается по увлаженным пухлым губам. jeonjk97: “И как ты хочешь, чтобы я это снял? Держа камеру во рту?” Старший представил подобное зрелище и прыснул от смеха, смущенно прикрыв лицо ладонью. Тепло растекалось от солнечного сплетения. j.m.p_: “Сам придумай. Моя задача — давать тебе задания, твоя — находить способы для их решения” Игра, своеобразная, однако завлекающая, набирает обороты, и уверенность Пака в том, что ближайшие пару часов уснуть он не сможет, становится только крепче. Молодой человек вновь блокирует экран смартфона, пытаясь проверить собственную выдержку. Идет на сделки, заключенные с самим собой, то и дело открывая диалог в надежде увидеть новое сообщение, уведомление о котором вдруг, по какой-то причине, не пришло. Через несколько минут в чате наконец появляется видео. Пальцы Чонгука скользят по клавиатуре, создавая одну из простых мелодий, и учитель, сам того не замечая, пересматривает запись длиною в 30 секунд добрые три минуты. И, может быть, те короткие клипы были не такой уж чепухой? j.m.p_: “И как ты это снял?” jeonjk97: “Вот так” Брюнет почти моментально отправляет еще одно вложение — фотографию, на которой парень стоит напротив зеркала в ванной комнате, задернув голову и держа гаджет, задняя крышка которого по-прежнему перемотана скотчем, во рту. Пианист смеется, ладонью смахивает волосы назад, приминая их к макушке, и падает лицом в предплечье, перевернувшись со спины на живот. Возвращается к жизни, тут же принимаясь печатать ответ. j.m.p_: “Хотел бы я, чтобы ты меня фотал вот так же” jeonjk97: “Все будет. Желание клиента — закон. Но за качество в таком случае я не отвечаю” А Чимину, впрочем, плевать на это качество, плевать на то, каким образом Чон будет его фотографировать. Главное, что будет. Главное, что сего не отрицает, и этого вполне достаточно. Блондин хихикает, и под грудной клеткой его распускаются поля ландышей, сверкают мириады петуний и розовой сирени. Главное, чтобы не пропадал. Только в Инчхоне пианист обнаруживает, что ему донельзя скучно, и дело уже было вовсе не в отсутствии работника супермаркета, странным образом запавшего глубоко в душу. С Хосоком исполнитель обошел вдоль и поперек Гранд Парк, парк Сондо, каждую их тропинку; парни умудрились даже пешком дойти до парка Свободы, в котором их врасплох застал слабый, однако навязчивый дождь, стучащий по кровлям и карнизам. Капли его разбивались об асфальт, листья деревьев — с них спрыгивали, словно с тарзанкой, устремляясь ниже, к земле, — и плечи, впитываясь в ткань одежды. И ничего из этого не могло занять блондина, который словно успел пресытиться всем, так и не успев даже толком распробовать. Старший, замечая, как в глазах музыканта все реже мелькают блики и без того тускнеющего энтузиазма, понимает, что микро-звезды в черном космосе радужек все еще можно спасти, добавить чуть больше давления для ядерного синтеза. Чон втайне арендует автомобиль на несколько часов, выманивает знакомого из стен отельного номера и усаживает в машину, горделиво помахав ключами и поджав губы в улыбке. — Ты меня похищаешь? — усмехается младший, щелкнув скобой пряжки в замке ремня безопасности. — Быстро схватываешь, к моему сожалению, — вздыхает водитель, кинув быстрый взгляд на пассажира. — Я раскрыл сюрприз в неподходящий момент? — Чимин ехидно улыбается, и глаза его превращаются в полумесяцы с малозаметными в теплом свете небольшой лапочки над головами морщинками у уголков. — Хочешь, я сделаю вид, что все еще ничего не понимаю? — Это было бы очень кстати, — копошится в бардачке шатен и издает несколько коротких смешков, после чего неторопливо вытягивает ремень к замочку. Молодой человек на переднем пассажирском со слабым интересом наблюдает за всеми действиями своего шофера, тихо хихикает и ерзает бедрами по мягкому сидению, устраиваясь удобнее. — Для похитителя ты слишком нерасторопный, — покосившись в сторону Хосока, язвит Пак. Хён на долю секунды смыкает веки, вскинув брови, а потом, наклонив голову вбок, смотрит на музыканта, тут же парируя замечание: — Для жертвы ты слишком болтливый. Похищенный смеется, запрокинув голову назад, и автомобиль трогается с места, выезжая на проезжую часть, а младший, как младенец, только чуть более осознанный, тупит взгляд перед собой, представляя, что это он ведет, и для того не нужны никакие педали, руль и коробка передач. В иссиня-черной темноте позднего летнего вечера опоры моста светятся зеленым, синим, фиолетовым, и цвета перебегают на арочные пролеты, на тросы, напоминающие спицы раскрытого веера. Блондин, открыв окно, слегка высовывается из него, вскидывая глаза и пытаясь полностью рассмотреть мостовые арки, а ветер бьет в юношеское лицо, задувая выжженные краской волосы к вискам и затылку. Тонкими иглами укалывает кожу, одаривая мурашками белого шума. Пианист закрывает глаза и задерживает дыхание — на скорости дышать трудно, дуновения словно перекрывают легочные пути. Улыбка не пропадает с пухлых губ, и, когда Чимин вновь откидывается на спинку пассажирского, Чон ускоряется, а у знакомого все внутренние органы будто припечатывает к позвоночнику. Бабочки в животе оживают, щекоча ребра взмахами тонких крылышек. Мысли уходят, оставляя пространство под черепной коробкой для того, чтобы успеть поймать момент истинного наслаждения. Когда полная Луна становится зияющим серебряным диском в небе, а редкие звезды собираются вокруг неё, как потерявшиеся птенцы, Хосок вдавливает педаль газа в пол, и машина мчится по скоростной трассе 110, иногда перегоняя других водителей, а Пак в такие мгновения цепляется за сидение, впиваясь в него пальцами, вскрикивая от заносов и звонко смеясь. Его ведет в стороны, голова болтается, как у игрушек на приборной панели. Пока арендованный автомобиль мчится по Инчхонскому мосту, исполнитель чувствует себя вновь живым, вдыхает миг удовольствия, время от времени несильно высовываясь в открытое окно. И ненадолго Чонгук меркнет в памяти, собираясь вернуться, как только обыденность вновь накатит прибрежной волной, ударив по берегам сознания. Чимин не ждет от последней остановки в своем первом туре ничего необычного, только грезит мыслью о возвращении домой и разглядывает вереницы жилых комплексов, мимо которых вновь проплывает уж ставший родным черный минивэн. — Я не знаю, куда тебя сводить здесь. Мои навыки гида иссякли, — обреченно исповедуется шатен, отпивая из стакана через трубочку вишневой газировки с плавающими в ней кубиками льда. — И не нужно, — мягко улыбается младший, смахнув пряди с лица и поправив подушку, съехавшую со своего законного места. — Мы очень много мест обошли за этот почти что месяц. Я могу быть только благодарным за то, что у меня вообще была такая возможность. — Сегодня ты слишком… — Чон, сощурив глаза и уставившись на собеседника, задумывается, облокотившись на спинку односпальной кровати, заправленной белым, идеально выглаженным постельным бельем. — Слишком художественный. — Чего? — прыскает от смеха музыкант, который в фантазии старшего неожиданно, по всей видимости, взялся за краски. — Обычно ты говоришь, ну, как обычный человек. Но сегодня — нет. Ты будто вышел со страниц какого-нибудь романа или вроде того. Прям светский интеллигент. Художественный, по-другому сказать не могу. — Тоска сказывается, — пожимает плечами новоиспеченный теперь-уже-писатель, признаваясь и опуская взгляд к предплечьям, лежащим на бедрах. — Скучаешь по Сеулу? — молодой человек не скрывает удивления, глотнув немного прохладного и сладкого напитка. — Уже? — Сам не ждал, — Пак усмехается с толикой печали, и, кажется, теперь пришла его очередь для исповеди. — Но я скучаю не по Сеулу. Я скучаю по дому. А в голове две деревянных статуэтки в виде ласточек с малахитовыми глазками-бусинами и парень, что на четверть головы выше. Застрял, вцепился мертвой хваткой, пролетая от мысли до мысли, накрывая сознание пушистым одеялом. Как заноза, впившаяся под кожу; маниакальная идея, от которой не так просто избавиться. Зудит, ноет, напоминает о себе лишь призрачным присутствием, и уходить не собирается, добираясь до каждой клетки тела. Хосок улыбается, как бы разделяя грусть хорошего знакомого напополам, и вглядывается в вид из окна номера, который на этот раз не одно-, а двухместный: две узкие кровати — одна упирается в стену, за которой совмещенный санузел, другая стоит почти по середине комнаты, ничем, кроме полого пространства, от первой не отделенная —, телевизор напротив спальных мест, небольшой стол справа от него и горшок с Хамедорей Бридбл в углу, ближе к окну. А за пластиковой рамой — бессчетное количество офисных зданий-высоток и жилых домов; за ними — ряды деревьев, устремляющихся ветвями к небу. Жара спала, и на смену ей пришел холодный ветер, от которого каждый шаг — все равно что взбираться на гору. В детстве Чимин вставал спиной к общему потоку и позволял ему толкать себя в нужном направлении. А теперь, кажется, позабыл о всех невинных забавах, перестав замечать красоту в мелочах. И куда девается эта суперспособность с течением лет? Пак пробирается через узкие улочки, с каждой из которых веет уличной едой, натягивает ворот ветровки хёна повыше, утыкаясь в него подбородком и зажав собачку замка меж большим и указательным. Выжженные блондинистые волосы растрепаны, лезут в глаза, щекоча веки и коля глазные яблоки. Парень выбирается на набережную, увязшую в зелени, и оглядывается по сторонам, вдыхая ночной свежий воздух. Здесь донельзя тихо и хорошо. Кроны деревьев тонут друг в друге, толкаются, колыхаясь, а проложенные тропинки мирно соседствуют с травой и кустами. Череда уличных фонарей тянется вдоль всей набережной, освещая холодным белым тропы и охровую велодорожку. Пианист неспешно бредет по перипетиям мелких бежевых плиток, время от времени выруливая на зеленый настил вместо асфальта, шаркает носками ботинок на каблуке о землю и рассматривает темное небо, укрывающее спальные районы по обе стороны неглубокого водоема. Находит лавочку, тронутую временем, потертую и местами исцарапанную, и осторожно усаживается, облокотившись на спинку. Чувствует затылком прохладные тонкие деревянные бруски, закрывает глаза и вдыхает полной грудью. В воздухе сок свежей травы, табак зимы и самую малость ил, осевший на речном дне. Юноша чувствует вибрацию в кармане куртки и машинально тянется вглубь, нащупывая замерзшими пальцами гладкую поверхность чехла для смартфона. jeonjk97 Пользователь отправил видео. Уголки губ неосознанно приподнимаются, и музыкант без раздумий жмет на всплывшее уведомление. Чонгук установил, как и в прошлый раз, синтезатор посреди небольшой квартиры, поставив перед клавиатурой кухонный стул. Поправил футболку, смахивая кивком головы волосы, что уже успели прилично отрасти, со лба. Вероятно, этой перемены репетитор бы не заметил, находись он с брюнетом вместе чаще, или хотя бы видя его через призму камеры смартфона, но теперь, когда он почти что месяц толком не видел младшего, разница бросается в глаза. Пряди теперь завитками спадают к скулам, отчего их приходится постоянно зачесывать пятерней назад. Чон прокашливается, и ставит пальцы на синтезатор. Мелодия льется из-под юношеских ладоней, пока чарующий голос раздается в общей тишине бедно обставленного пространства. Дыхание блондина замирает, и парень чувствует, как сердце бешено колотит по грудной клетке изнутри, выбивая остатки воздуха из легких. Голос подмастерье — коктейль из тихого спокойствия, с терпкими нотками тоски и парой капель печали. Разгоняет кровь по сосудам, заставляя чувствовать жар во всем теле, а в районе солнечного сплетения что-то неумолимо сжимается. Не улыбаться, не блуждать взглядом по экрану, не пытаться уловить каждую деталь Чонгука — не получается. Чимин поджимает губы, ощущает покалывания мурашек вдоль позвоночника и искры слез перед глазами. Музыкант потерялся, утонул и погряз. Чувствует, как тонкие синие крылья с металлическим отблеском вырастают за спиной, и вот-вот готов вспорхнуть, умчавшись к облакам, к беспечной легкости в надежде не разбиться, в надежде быть пойманным чужой рукой, избежав участи несчастной газировки в стеклянной бутылке. Готов поставить на кон все, что у него есть, только бы обернуться после всего Лян Шаньбо и Чжу Интаи, только бы крылья, прорезавшиеся из лопаток, никогда не ломались. «Чимин-а! Я долго репетировал, прежде чем записал это видео для тебя. Ты обещал выучить эту песню вместе со мной, но я слишком нетерпелив, чтобы ждать тебя так долго, поэтому я решил, что справлюсь сам. Как тебе, понравилось? Надеюсь, что да. Небольшой подарок от… — брюнет заминается, отведя взгляд в правый угол, и улыбка медленно расплывается на лице, превращаясь в легкую усмешку, — от студента Чона». Учитель смеется, смахивая мелкие слезинки с нижних ресниц, и не находит в себе никаких слов, словно забыл родной язык. Зрачки до краев залиты обожанием и несоизмеримой тоской, что стекает к сердцу, разрывая орган на мелкие кусочки. Молодой человек долго думает перед тем, как напечатать, а потом жмет на иконку телефонной трубки. По-другому просто не может, удержаться — не в его силах. — Да? — голос работника супермаркета резвый, юноша еле слышно хихикает, практически мгновенно отвечая на звонок своего маэстро. А тот будто окончательно выпал из реальности, держит смартфон у уха, и ни одного звука не слетает с его уст. В воздухе повисает пауза, от которого в горле встает ком, и мысли отказываются формулироваться, исчезают, стоит старшему услышать голос ученика. — Ты умеешь петь? — касается нижней губы указательным, проводя по ней подушечкой пальца. Под черепной коробкой на мгновение загорается сигнальный красный: «Ничего другого не мог сказать?» — Умел по крайней мере, — сознается Чонгук. Пак нутром чует — юноша сейчас ухмыляется. — Сейчас голос уже не тот. «С ума сошел», — проносится в голове маэстро. — Зачем ты звонишь? Мог бы написать свой вердикт сообщением. Мало ли я уже сплю. — Если взял трубку, значит не спишь, — тут же чеканит спокойным тоном Чимин, разглядывая каблук своего ботинка. — Логики тебе не занимать. Пианист хмыкает, закатив глаза. Брюнет же явно издевается. Хён выдыхает, теперь вглядываясь в колени и собираясь духом. — Чонгук… — начал было репетитор, но ком опять встает в горле. Под черепом столько всего, что хотелось бы сказать, выпалить, позабыв о субординации и собственноручно выстроенных границах, но с языка слетает простое слово, которое даже в меньшей мере не способно выразить все, что скопилось внутри. — Спасибо. — «Спасибо»? — удивляется подмастерье, издавая короткий смешок. — За что? — За это. Это… было очень красиво. Чон закашливается, на пару мгновений отвернувшись от смартфона в попытках заглушить звук, а музыкант тихо смеется, прикрывая рот предплечьем. — Я рад, что тебе понравилось. Как твой тур? — Все отлично, сейчас в Соннаме, — теребит край рукава куртки, не ощущая легкой улыбки. — Через день первый концерт из двух. — О? Уже последний город в расписании? Я так забегался, что даже не заметил… — Да, уже последний, — вскидывает глаза к небу, коротко похихикав полушепотом. — Тут хорошо, спокойно. Думаю, что останусь здесь ненадолго. Жмурится, надавливая подушечками пальцев на переносицу. Чувство вины начинало сосать под ложечкой. — Ненадолго? Это на сколько? — ученик вновь прокашливается, а голос его теряет былой задор. — Может, на неделю. На полторы максимум. — В таком случае… Хорошо тебе отдохнуть, Чимин-а! — только и может выдавить из себя Чонгук, подавляя прорастающее лозой по ребрам желание возразить, возмутиться и хоть мольбами, хоть угрозами заставить вернуться в срок. — Не забывай выставлять фотографии, хоть так я буду знать, что ты еще жив. — Конечно, — улыбается маэстро, явственно ощущая, как сердце его все сильнее сжимается от тоски. — Не забуду. Я и о тебе не забывал. В виртуальном телефонном проводе снова виснет пауза — ни у кого из собеседников не находится слов, которые бы были так или иначе уместны после подобного признания. Двусмысленность чувствовалась каждым атомом тела, отвергалась ими же, но говорила больше, чем любая фраза, сказанная в лоб. Брюнет рад, что говорит с репетитором не по видеосвязи — Пак не увидит, как залились краской юношеские щеки. — Я имею в виду, о наших уроках. Ты в конце концов мой ученик, — тараторит старший, когда до него все же доходит, что он сказал. — А правда, почему ты до сих пор не спишь? Разве перевести стрелки в нужный момент — не то умение, которое терять ни в коем случае нельзя? — Никак не мог отделаться от мысли, что нужно записать кавер. Не мог уснуть, пока не сделаю. — Ты уже записал, — теплая улыбка адресована работнику супермаркета с нежнейшим голосом, но направлена в пустоту набережной, — так что ложись. Тебе нужны силы. — Вы такой заботливый, господин Пак! Хён закатывает глаза, склонив голову к левому плечу. — Будешь язвить, я приеду и заставлю тебя учить все гаммы за три дня, а еще начну объяснять всю теорию. — Понял, извиняюсь, — смеется Чон, принимая угрозы почти что всерьез. — Тогда я лучше пойду. — Угу. Спокойной ночи, Чонгук-а! «Я скучаю», — чуть не слетает с языка — искреннее и печальное —, но остается в недрах сознания, все больше заполоняя собой мысли. Пианино, классически черное, стоит по центру сцены — величайший монумент, дань искусству —, и свет софита падает прямиком на музыканта в черном костюме на английский манер пошива. Сонаты Бетховена наполняют собой стены, кулисы, проходы меж рядов, разумы слушателей, все их соображения; вплетаются в неуловимые колебания воздуха, что и вовсе, кажется, застыл. А пальцы продолжают отточенными движениями скользить по клавиатуре, пока блондин то клонится ближе к инструменту, то, выпрямив спину, отстраняется, прикрыв на долю секунды глаза. Кто-то из аудитории косится в сторону мужчины средних лет, светящий экраном смартфона как фонариком, пока активно печатает сообщение. Волнение отступило окончательно, позабывшись, подобному страшному сну, и остался только всепоглощающий покой вперемешку с полной уверенностью в своих действиях. Ничто не может пойти не так. Последний концерт в Соннаме, официальное окончание тура, заключительный виток недолгой истории: Чимин просто не может чувствовать себя иначе. Совсем скоро он вернется домой, совсем скоро его встретят родные стены, и он наконец заглянет в темный омут глаз с вкраплениями сияния Сириуса. И думать о чем-то еще не приходилось. Настроение позволяло, и исполнитель заранее договорился с организаторами о небольшом презенте для горячо любимой аудитории. Со сцены до слуха сидящих в зале людей доносится 14 соната — спутница самой госпожи Луны — и новая волна мурашек пробегает по телам безликих незнакомцев, играет на струнах души, запуская залпы фейерверков вереницей взрывов в нейронах. Их об этом не предупреждали. Мелодия льется сладким горестным потоком, переворачивает устоявшуюся парадигму жизни наизнанку. Пианист вспоминает 7 апреля, легкий ветер; как рука парня нежно обрамляла тонкую женскую талию, как в нем зияла нарастающая уверенность в собственной исключительности. Под черепную коробку тут же врезается неизвестный, переминающийся с ноги на ногу и оглядывающийся по сторонам, и его одежда, что никак не выдавала в молодом человеке того, кто еще совсем недавно сидел в филармонии, вкушая искусство. Образ крепнет, и бегающий взгляд оленьих глаз выжигается на обратной стороне век. Вечно кусающий губу, тараторящий и часто сглатывающий от напряжения юноша, теребящий в руках аккуратно сложенную бумажку. С таким Чон Чонгуком Паку довелось повстречаться в первый раз. Блондин явственно помнит усмешку Эмилии. Помнит, как сильнее прижал её к себе, решив, что перед ними обычный сумасшедший. Прокручивает в памяти смутные веяния симпатии к длинноволосой особе в изящном вечернем платье. А теперь, кажется, тот самый сумасшедший и есть воплощение абсолютной исключительности. Как то обычно бывает, кто-то в зале запускает волну аплодисментов, и поток этот все сильнее захватывает общий дух. Шум нарастает, тусклые силуэты поднимаются с мест, а Чимин кланяется, широко улыбаясь, дразнит публику, продолжая оставаться на сцене до победного, пока ладони незнакомцев не начнут болеть белым шумом, пока напряжение не растечется по предплечьям. Исполнителю это нравилось — он всегда жил аплодисментами, направленным к нему вниманием. И купаться в нем иногда хотелось до невыносимого сильно. Хосок дарит знакомому букет из белокрыльников, и на возражения, что по дороге цветы успеют завянуть, отмахивается: — Будешь держать их в стаканчике с водой, в бутылке или в любом другом сосуде, меня не волнует. Ты хоть знаешь, что каллы значат? — Знаю, конечно, — получатель цветов смотрит на старшего с хитрым, язвительным прищуром. Ничего он не знал, и при первом же удобном случае залез в Интернет, но почему-то принять свою неосведомленность казалось чем-то непостижимым. Чистый васильковый холст над головами давным-давно перечеркнут графитными карандашами, когда минивэн пересекает въезд в столицу. Чужие, незнакомые, до боли родные огни окон, уличных фонарей и всевозможных вывесок врезаются в глаза. На губах пианиста поселилась облегченная улыбка. Молодой человек уставшим взором уставился через стекло на проносящуюся мимо улицу, пока голова, как игрушка-болванчик, лениво болталась из стороны в сторону от каждой неровности на асфальте. Минивэн останавливается у одного из автовокзалов, выпроваживая засидевшихся в его внутренностях гостей, и парни вместе вызывают такси, хоть и на разные адреса. Машина шатена приезжает раньше, и тот, перед тем как вновь запрыгнуть в автомобильный салон, просит музыканта отписаться, как тот доберется до дома. Сблизившиеся за время тура парни обнимаются, хлопая друг друга по плечам, а Чон сдавливает грудную клетку младшего, будто в желании переломать кости — нежнейшее проявление милой агрессии. Пак входит в пустой, молчаливый дом, оглядывая коридор и часть кухни, что видно через арку в гостиной. В родные стены вернуться всегда приятно. Оставляет чемодан у входа и снова вызывает такси. Знал заранее, что сегодня дом к возвращению хозяина точно не готов. И машина вновь несет юношу по давно изученным улицам, по которым он скучал тоже, но тоска та была совершенно не сравнима с той, что успела проесть дыру в районе сердца.

***

Чонгук уселся на полу в позе лотоса, шевеля пальцами ног в такт очень тихо играющей на фоне музыке – танцует так, чтобы не нарушить чужой покой. Минхо устроился напротив, подперев правым коленом подбородок и уложив левую ногу на гладкую поверхность старого напольного покрытия. В руках у обоих несколько игральных карт из колоды, а между парнями поле битвы и братская могила уже «побитых». Брюнет вглядывается в образовавшийся картонный веер в ладонях, прикусив нижнюю губу, пока друг пристально смотрит на старшего. — Ты походишь уже или как? Вечность жду! — не выдерживает Ли. — Ты кинул карты буквально пару секунд назад! Хватит меня подгонять, — голос хёна по-детски возмущенный, и в зрачках плещется то же самое. Юноша пару мгновений пристально смотрит на своего соперника, после чего возвращается к раздумьям. Младший закатывает глаза, сгорбившись, а потом, выпрямив спину, тянется рукой к стоящей неподалеку бутылке сидра. Оппонент кидает карты на пол и повторяет за рыжеволосым, а тот, довольно ухмыляясь, подкидывает еще одну карту без всяких зазрений совести. — Ты уже задрал! У тебя там конвейер что ли? Откуда ты их берешь вообще? — гнев старшего выражается полушепотом. Минхо в ответ только вскидывает брови, продолжая усмехаться, и ненадолго прикрывая веки от растекающейся по телу неги приближающейся победы. Партия сыграна: Ли выиграл второй раз подряд, а Чонгук тупит взгляд в разбросанные с последнего хода карты, и в глазах его отчаяние проигравшего, жажда отмщения азартного игрока. Поднимает глаза на игрока напротив, уверенно заявляя: — Следующий раунд я тебя сделаю. Всухую, к тому же! — Какой второй раунд? Ты говорил, что этот будет последним, — прыскает от смеха друг, собирая картонки в общую кучу. — Не было такого, — тут же чеканит брюнет, — я не помню. Играем решающий, как допьем. — А если я не хочу? — Захочешь, значит. Пей давай, — кивает на одну из бутылок с чуть прохладным алкоголем. Друг хмыкает, собирает колоду в руки и тут же перетасовывает — на будущее. Алкогольный румянец все больше окрашивает щеки, улыбка отказывается сходить с лица, а веки тяжелеют. Тяжело оставаться бодрым, когда нельзя шуметь, а оставаться тихим и спокойным после трех бутылок сидра — очень скучно. — Покажи татуировку! — вдруг оживляется названый сын госпожи Го, откладывая карты в сторону. — Я уже показывал, — старший несильно отталкивает коллегу от себя, когда тот тянется к нему в попытках засучить рукава одежды. — Когда? – дуется нападающий. — Почти месяц назад? Ты задолбал прятать под кофтой! — замолкает на секунду, после чего слабо и хитро улыбается. — Погнали. — Куда погнали? Чонгук убирает с лица волосы, зарываясь в них пятерней и зачесывая к макушке, тихо посмеиваясь. — Куда-куда… К свету, я так не увижу. Ли встает со своего места, подходит к хёну, обхватив того под мышками в попытках поднять с пола. Получается не очень, и Чон, вздохнув, самостоятельно встает, разминая тело и хихикая. Молодые люди встают прямо под лампой на потолке — тонкое стекло её окрасилось малозаметным черным пятнышком, скоро она погибнет. Старший снимает черный лонгслив, а взгляд гостя уже прикован к руке. Аккуратно касаясь плеча, Минхо разглядывает золотые карманные часы, цветастые надписи, лилию, облака, змею, дотворк и даже что-то похожее на трайбл, проводя кончиками пальцев по контурам. — Твою ж… — многозначительно шикнув, коллега переводит глаза на черные радужки напротив. — Чонгук, я уже готов тебе отдаться. Снимай одежду! А брюнет в ответ смеется громче положенного, смущается, зажмуриваясь, и натягивает одежду обратно на тело, вызывая недовольство друга. — Э-э-эй, ну куда?! — Обойдешься, — подмигнув, отвечает работник супермаркета и треплет темные волосы, снова убирая их ладонью назад, — Все, допиваем, начинаем партию, заканчиваем и спать. — Хорошее расписание. Одобряю. Не успевают молодые люди вновь усесться на пол, как в почти полной тишине квартиры раздается приглушенный, скромный стук в дверь. Друзья машинально устремляют взгляды на источник шума, Чон поворачивает голову чуть ли не на все девяносто, рассматривая скудную темноту узкого коридора, а потом непонимающе косится на коллегу. — Что это было? — брови сводятся к переносице. —  А я откуда знаю? — шепчет рыжеволосый. — Это по твою душу пришли. А все потому, что ты меня отверг! Арендатор студии прыскает от смеха, опуская подбородок к груди. Буквально вмиг парню начинает думаться, что им обоим просто показалось, массовый психоз — не более того. Но некто ударяет костяшками по двери снова, теперь уже настойчивее, и брюнету не остается ничего, кроме как на цыпочках прокрасться в коридор и на собственный страх и риск выглянуть в крошечную щель проема. Глаза Чонгука округляются, сердце колотит по грудной клетке, и входная дверь распахивается почти полностью легким мановением руки, зацепившейся за скрипучую ручку. Перед скромным обитателем студии стоит очередная иллюзия, зрительная галлюцинация в облике Пак Чимина, которого здесь быть явно не должно. Пианист сейчас в Соннаме, наверняка мирно сопит в отельном номере, а нечто, только притворяющееся учителем, забежало почаевничать в одну из квартир Ахена. Здесь всегда происходило то, о чем говорить не принято, так почему и это не может оказаться правдой. Но репетитор не исчезает. Младший чувствует флер туалетной воды с цветочными нотами, видит выбившиеся блондинистые волоски, чуть блестящие на тусклом свету, и красные нити, обвязавшие солнечное сплетение, рвутся, позволяя душе упасть вниз, к босым стопам. В воздухе ощущается нежный, почти неуловимый, аромат распустившихся с небольшим опозданием ландышей. — Здравствуй, Чонгук, — тихим, мягким голосом произносит иллюзия, и пухлые губы, увлажненные гигиенической помадой, растягиваются в нежной улыбке.