Энтропия Лунной сонаты

Чонгук стоит напротив комода, второй ящик которого выдвинут, и пристально вглядывается в тонкую стопку купюр, перевязанных резинкой. Эти бумажки брюнет честно откладывал с каждой зарплаты в надежде, что подобных сбережений хватит, чтобы так или иначе рассчитаться с репетитором, когда пути молодых людей разойдутся. И план Чона протекал успешно ровно до того самого момента, пока в голове не возникла настойчивая прихоть, не дававшая покоя. От неё никак не получалось отделаться, что бы парень ни делал. Бесконечные споры с самим собой, попытки договориться и дать какие-никакие обещания, что каприз будет исполнен, хоть и не сиюминутно. Только ничего из этого не помогало, и желание неумолимо зудело под черепной коробкой, напоминая о себе каждую чертову секунду существования. И вот парень нетерпеливо стучит носком по полу, скрестив руки на груди и в раздумьях кусая нижнюю губу, пронзает взглядом деньги, заработанные скрупулезным трудом. Наверное, будь эти купюры живыми, они бы уже взмолились о помощи, но такой привилегии они не имели. За быстрым тяжелым вздохом следует шаг к мебели, а после и тихий-тихий шелест бумажек, наконец узнавших свой приговор. Разберется с этим Чонгук как-нибудь потом, а сейчас пришла пора выполнять собственные прихоти — иначе потом смелости уже может не хватить. У брюнета ведь будет еще время, чтобы поднакопить на обучение у молодого пианиста, верно? Нет ведь ничего криминального в том, чтобы распорядиться своими деньгами так, как сам того желаешь. Конечно, нет. Правда, следующие несколько месяцев придется ограничивать себя еще больше, и, по всей видимости, Чону больше не светит ни парочка пропущенных в компании Минхо стаканов пива, ни булочки с клубничной начинкой из круглосуточного магазинчика, которыми юноша так любил полакомиться. И тут уж точно ничего не поделаешь — желания иногда сильнее, чем рациональность. Порой они устойчивее любых принципов, а здравый смысл, как бы истошно он ни кричал в попытках достучаться до сердца, оставался лишь глухим отголоском в самых дальних уголках сознания. В нос бьет резкий запах спирта, от которого начинает подташнивать, когда девушка с длинными черными волосами и челкой до бровей касается лица юноши ватным диском. Клиент чувствует уже знакомую ему боль, стоит длинной игле вонзиться в кожу под нижней губой. Брюнет зажмуривается и держится изо всех сил, чтобы не шикнуть от неприятных ощущений, вцепившись в край кушетки пальцами. Выдыхает с облегчением, все еще чувствуя колющую, слабо пульсирующую боль, которая расползается к подбородку, когда мастер выпрямляется и отходит на шаг назад, всматриваясь в свежий прокол. Спустя несколько секунд молчания девушка опускает медицинскую маску и снимает перчатки, тут же кидая их в мусорку, а затем, слабо улыбнувшись, обращается к незнакомцу: — Все, можете расслабиться. Про то, как обрабатывать, помните? — Да, — Чонгук встает с кушетки и подходит к зеркалу в полный рост, разглядывая украшение, круглая накрутка которого чуть блестела, отражая свет ламп. — Ладно, я все равно скину Вам памятку по уходу, — девушка смотрит на молодого человека в отражении все того же зеркала, пытаясь уловить реакцию на произошедшие изменения во внешности. — Пока прокол заживает, придется ходить с лабретом, а потом уже можем вставить кольцо. — А заживать долго будет? — подвигав губами и повертев головой в попытках рассмотреть себя со всех ракурсов, Чон поворачивается к собеседнице лицом, даря мягкую улыбку и тут же хмуря брови. Все-таки, видимо, болеть будет еще долго. — Примерно месяца четыре. Хотя, если заживет раньше, украшение можно будет поменять уже тогда. Брюнет кивает, принимая информацию, выуживает из кармана несколько купюр и вручает их мастеру, после чего прощается, слабо поклонившись, а девушка, щеки которой покрылись еле заметным румянцем, провожает клиента взглядом, продолжая смущенно улыбаться, даже когда юноша уже окончательно от неё отвернулся. Буквально через час Чонгук сидит уже в другой студии, разглядывая разнообразные эскизы, вывешенные на молочного цвета стенах, и эскизов этих так много, что глаза разбегаются. Иногда посматривает на парня, что от руки вырисовывает трансфер, сгорбившись над широким письменным столом. Малознакомый молодой человек, волосы которого заплетены в короткий хвостик на макушке, жестом просит клиента встать, а затем опрыскивает заранее оголенный участок плеча через пульверизатор спиртом. Опять эта воняющая жидкость, да сколько ж можно-то?! Чон старается стоять неподвижно, только дышит еле-еле, вдыхая как можно меньше кислорода, лишь бы не чувствовать запаха, от которого вставал ком в горле. — Готов? — бросает взгляд на своего одногодку, ухмыляясь, пока посетитель студии заинтересованно рассматривает леттеринг на шее мастера. — Не знаю, — и тут юноша сыпется. Проколоть губу — дело одно, а забить чернилами половину руки — уже совсем другое. Тень неуверенности падает на уже давно принятое решение, стоит простому вопросу повиснуть в воздухе. — Значит готов. Раз уже пришел, то и отступать нельзя. Иначе потом так и будешь метаться. И Чонгук молча соглашается. Тату-мастер хлопает по небольшой подставке, рядом с которой стоит стул черного цвета, приглашая клиента сесть, а тот покорно следует инструкциям, падая на мягкое сидение и, кажется, почти перестав осознавать ситуацию. Машинка начинает громко жужжать, и, когда Чон устраивает руку на подставке, беспрестанно двигающиеся иглы практически сразу же впиваются в кожу, вбивая под её верхний слой краску. Ощущение, будто кто-то старательно пытается содрать с тебя шкуру тысячей мелких и острых лезвий. Брюнет широко раскрывает глаза, не ожидая, что руку начнет жечь с такой силой — он даже представить себе до этого не мог, какого рода ощущения ждут его. Старается отвлечься, слушает играющую через настенные колонки музыку, держа в свободной руке смартфон, листает соцсети. А иглы продолжают врезаться в эпидермис, словно раздирая кожу мерными мелкими движениями. Работнику супермаркета кажется, что иглы эти достанут до костей — чувствует вибрацию, расходящуюся по всему плечу к локтям и лопаткам. «Я сейчас подохну, Минхо» «Желаю удачи~!» Чон прыскает от смеха, читая новое сообщение от самого эмпатичного друга в мире, закатывает глаза, и принимается печатать в ответ. Стоит парню с татуировкой на шее пройтись салфеткой по плечу, как жжение с новой силой растекается по руке. По воспоминаниям, примерно такие же ощущения были, когда Чонгук, будучи ребенком, падал с велосипеда и сдирал кожу на ладонях и коленках. Правда, тогда саднило не так сильно. «Спасибо» «Нет, а что ты думал? Что тебе перышком по руке поводят? Терпи!» «Терплю я, терплю. Но если я здесь умру от болевого шока… знай, я тебя любил» Решает привнести в диалог совсем немного драмы, беззвучно хихикая, пока мастер продолжает выводить рисунок на теле тату-машинкой. «Надеюсь, только истинной братской любовью» «А вот этого ты уже никогда не узнаешь ;)» Спустя примерно пять часов Чонгук второй раз за день облегченно выдыхает, когда жужжание машинки резко прекращается. Клиент снова морщится, когда очередная бумажная салфетка проходится по коже, впитывая в себя остатки краски и сукровицу. Под эпидермисом словно развернулась самая настоящая война: плечо покраснело, а ноющая и обжигающая боль продолжала укалывать каждую мизерную клетку руки. В голове все еще зудит чувство вины за растраченные попусту деньги, которые Чон так трепетно откладывал с апреля, но зуд этот притупляется истинным наслаждением от наконец-то наступивших перемен. Брюнет рассматривает свое отражение в зеркале, задрав рукав широкой черной футболки, и невольная улыбка удовольствия появляется на юношеском лице. — Пленку снимешь через пять дней. Можешь принять горячую ванну перед этим, чтобы пленка немного размокла. И, когда снимать будешь, тяни не вверх, а вниз — так быстрее и безболезненнее. Будут вопросы — пиши, я еще напомню про правила ухода за татуировкой попозже. — Спасибо, – кивает одногодка, хватая рюкзак с темно-серого диванчика, что стоит слева от входа в небольшую студию. — И не пей ближайшие дни! — выкрикивает вслед клиенту, который уже почти скрылся за дверью. Нежный вечерний ветер встречает Чона, стоит тому подняться по лестнице, ведущей с цокольного этажа на свободу, а вместе со стихией и Ли Минхо, который моментально оживляется, завидев друга. — Покажи! — Ты разве не знаешь, что незаконченные шедевры не показывают? — усмехается старший, заглядывая в горящие любопытством глаза коллеги. Рыжеволосый цыкает, отводя взгляд, и через мгновение тянет руки к хёну, молниеносным движением задирая рукав футболки. Вскидывает брови, опустив уголки губ в немом одобрении, кивает головой и, высвободив ткань из рук, бережно разгладив её, выдает свой вердикт: — Очень круто выглядит, правда! — восхищается младший, хоть и видит искаженную заживляющей пленкой картину, на что друг только прыскает от смеха. Молодые люди неспешно прогуливаются по улицам Сеула, то и дело сворачивая по узким перепутьям к вереницам домов и не замечая, как темно-синие чернила наступающей ночи все сильнее растекаются по небесному полотну. Минхо время от времени просит снова показать ему татуировку, внимательно разглядывая эскиз и восхищаясь им, несмотря на то что краска уже начала выбиваться из пор под пленку вместе с сукровицей, от которой рисунок расплывался в неясное нечто, а брюнет смеется и каждый раз заверяет, что все будет выглядеть еще лучше, когда заживет. И Ли не остается ничего другого, кроме как верить спутнику на слово. Немая договоренность виснет в воздухе, и младший послушно бредет за коллегой в сторону Ахёна, провожая до дома. Засовывает руки в карманы джинсовки, сжав кулаки, пытаясь спрятать ладони от заметно похолодевших и усилившихся порывов ветра. Один из редких старых фонарей, исписанный маркерами и чуть покосившийся в сторону, мигает болезненно-желтым, приглашая мошек станцевать своеобразный макабр, пока пара молодых людей шагает по безлюдной, на удивление, улице, ожидая момента, когда из-за поворота покажется какой-нибудь выпивоха, коих здесь было предостаточно. Но вместо дурно выглядящего (и, вероятно, пахнущего) мужичка средних лет с шаткой походкой в поле зрения появляется парень в легкой черной рубашке, на которой, в районе груди, красуются два китайских тигра, оскалившихся и смотрящих друг на друга. Волосы парня, чуть завивающиеся, скрывают собой глаза, упав на лицо, а во рту виднеется палочка от леденца. Незнакомец расслабленно идет навстречу, и шаг его похож на плавный полет грациозности, призрачную тень тэванов, украдкой просочившуюся сквозь столетия. Через расстегнутые верхние пуговицы виднеется татуировка, правда, заметить это возможно, только когда одинокий прохожий оказывается — одновременно с двумя друзьями — под светом фонаря. Надпись прямо под яремной впадиной. Целостной картины не рассмотреть, как ни старайся, и Чонгук, ненароком пытаясь вглядеться, может различить только, что черная краска выстроилась в английские буквы, которые, однако, брюнету ничего не говорят. Быстрый оценивающий и в то же время равнодушный взгляд скользит по Чону в момент, когда незнакомец чуть ли не вплотную подходит к друзьям. Парень молча проходит мимо, оставляя после себя только шлейф терпких духов, и образ прохожего, почти успев въесться в память, тускнеет, растворяясь в потоке сознания и оставаясь в нем пряной примесью муската. И единственная вещь, цепляющаяся за пробежавшую в голове мимолетную мысль, ненадолго остается с брюнетом. Этот человек определенно не местный — слишком уж выбивается из общей обстановки. Чонгук чувствовал это где-то на подсознании, сам того до конца не понимая. «Как бы ему не досталось», — думает юноша, хотя, по сути своей, подобное волновать его не должно. Предсмертный танец нескончаемой толпы мошкары захватывает внимание, заставляя старшего снова оглянутся на фонарь, и теперь уже брюнета совершенно не заботило, что улица снова опустела, оставив двух друзей наедине с месяцем, горящим серебром в бесконечном омуте ночи. Китайские тигры с хищным оскалом исчезли в темноте, как и смутное воспоминание о том, кто их приручил.