Темная Роза

      Мгновение — и Василиса зажмурилась, ожидая неминуемой смерти. В тот же миг рука, едва касавшаяся её плеча, резко толкнула её назад. Всё произошло слишком быстро: Феликс бросился вперёд, заслонив её своим телом. Зеленая вспышка ослепила комнату, и смертельное проклятие ударило ему в грудь.       Её уши оглушил отчаянный крик, полный боли и утраты. Лишь через несколько секунд Василиса осознала, что кричала сама.       — Нет! — вырвалось из её груди, когда она бросилась к Феликсу.       Его тело пошатнулось, затем колени подогнулись, и он рухнул на пол. Глаза, полные жизни и силы, потускнели, а лицо застыло в последней тени боли.       — Пусть это станет уроком, — раздался холодный голос Волдеморта. — Я не терплю неповиновения.       Но она едва его слышала. Василиса упала на колени рядом с Феликсом, её дрожащие пальцы судорожно касались его лица, плеч, груди — как будто одно только её прикосновение могло вернуть его к жизни.       — Пожалуйста, не уходи... — прошептала она, её голос прерывался на рыдания.       В груди ярость и горе слились в один пылающий комок. Её глаза блестели от слёз, но за этой влагой прятался ледяной гнев. Она почувствовала, как злость заполняет её каждую клеточку, разливаясь по венам. Василиса попыталась ухватиться за эту ярость, направить её, вызвать привычный холод, который всегда отзывался на её эмоции.       Но ничего не произошло.       Она стиснула кулаки, закрыла глаза и изо всех сил представила, как покрывает комнату льдом, как замораживает Волдеморта и своего отца, превращая их в неподвижные статуи. Но воздух оставался неподвижным, и никакого холода не появилось.       Её руки опустились, пальцы сжались в бессильные кулаки. Василиса издала тихий, полный отчаяния всхлип. Она поняла: магия, которую она считала своей неотъемлемой частью, ушла. Её больше не было. И вместе с ней исчезла часть её души — та, что связала её с дядей.       Реддл стоял неподвижно, наблюдая за тем, как тело Феликса рухнуло на пол, а Василиса с отчаянием прижалась к нему.       — Я переоценил тебя, — наконец раздался его холодный, острый голос, разрывая гнетущую тишину. — Ты казалась мне многообещающей. Как жаль, что я ошибся.       Василиса подняла на него взгляд, полный слёз и ненависти. Её грудь бурно вздымалась, будто от напряжения каждого мгновения. Его алые глаза сверкнули, выражая смесь злорадства и презрения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он властным жестом заставил её замолчать.       — На этот раз, — произнёс он с ленивой насмешкой, — я тебя прощаю. Это щедрый дар, Василиса, и ты должна быть благодарна.       Он приблизился, его шаги были лёгкими, но каждое движение будто сотрясало воздух вокруг неё. Взмахнув палочкой, он произнёс заклинание. Медальон, который Василиса так отчаянно берегла, рванулся из её сумки, словно живой, и опустился в его костлявую руку.       — Но учти, — продолжил он, медленно сжимая медальон, — твоё неповиновение не останется безнаказанным, если ты осмелишься повторить его.       С этими словами Волдеморт сделал шаг назад, его фигура словно растворялась в тени, оставляя после себя ощущение тяжести и удушающей атмосферы.       — Подумай, дитя, — бросил он напоследок, его голос звучал угрожающе и холодно, — что ещё ты готова потерять ради своей глупости.       И он исчез, оставив Василису в тишине, которую нарушало её собственное сбивчивое дыхание.       Она медленно обернулась к телу дяди и коснулась его лица. Его кожа начала холодеть, а выражение лица застыло в спокойствии, которого он не заслуживал таким образом.       — Феликс… прости меня, — её шёпот был почти неслышен, но слова несли в себе бездну горечи. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с ощущением утраты и нарастающей ненависти.       Рядом послышались осторожные шаги.       — Василиса… — раздался тихий голос Эвана, который всё это время стоял в стороне, наблюдая за происходящим. — Хватит. Ты не вернёшь его, сидя на холодном полу.       Он сделал шаг вперёд, протянув руку, чтобы помочь ей подняться, но замер, когда она резко повернулась к нему.       — Не смей трогать меня! — её голос был громом в тишине, картины задрожали, свечи погасли, а двери распахнулись, словно подчёркивая её ярость.       Эван отступил, его лицо оставалось равнодушным, как и всегда. Но при упоминании Феликса и увидев её отчаяние, что-то в его взгляде изменилось.       — Я просто хотел помочь, — его голос был всё таким же ровным, но в нём звучала едва уловимая нотка сожаления.       Василиса поднялась, её взгляд не отрывался от тела дяди. Феликс, единственный, кто был к ней по-настоящему добр, кто защищал её и заботился. Всё, чего она никогда не получала от собственного отца.       Она медленно повернулась к Эвану, её глаза были наполнены слезами, но в них горела ненависть.       — Это ты виноват во всём! — выплюнула она, каждая её фраза была пропитана болью и злобой. — Ты не смог защитить никого, следуя как пёс за своим хозяином! Мама, а теперь и Феликс — мертвы из-за тебя!       Эван помрачнел. Обычно его лицо оставалось каменным, но теперь, при упоминании его жены, что-то дрогнуло в глубине его глаз. Годы в Азкабане ожесточили его, но эта боль всё ещё сидела в нём, и Василиса попала точно в цель.       Он открыл было рот, но не нашёл слов. Его плечи поникли, и он лишь молча смотрел на дочь, понимая, что, возможно, потерял её навсегда.       

***

      Похороны Феликса проходили в душный летний день, когда воздух казался неподвижным, тяжёлым и вязким, словно густой туман накрыл всё вокруг. Лёгкий ветерок, который мог бы принести хоть немного облегчения, словно забыл о существовании этого уголка Англии. Тёмные облака нависали над семейным склепом Розье, но вместо спасительного дождя они только усиливали чувство духоты.       Василиса и Эван стояли в траурных одеждах, и каждое движение ткани добавляло ощущения удушающего тепла. Чёрное платье Василисы, тяжёлое и тесное, впивалось в плечи и талию, словно впитывало жар и возвращало его обратно. Тонкая вуаль, скрывавшая её лицо, превращала каждый вдох в испытание. Она чувствовала, как пот струится по спине, но двигаться, чтобы хотя бы стереть влагу, казалось немыслимым.       Она стояла неподвижно, смотря, как тяжёлый гроб медленно опускается в каменный саркофаг по воле магии. Каждое движение отдавалось эхом в её голове, будто подчеркивая окончательность происходящего. Груз вины сжимал её сердце сильнее, чем жара душила её тело.       «Он не колебался, — стучало в её сознании. — Он сделал это ради меня, не думая ни секунды. А я даже не смогла его защитить.»       Руки Василисы дрожали, но она держалась, стиснув зубы. Чувство вины и жара смешались в её сознании, превращая мир вокруг в мутную пелену. Она невольно сравнила эту церемонию с похоронами Дамблдора.       Тогда, в Хогвартсе, прохладный ветер с озера шевелил одежду собравшихся, принося облегчение. Белоснежный гроб великого волшебника, окружённый магическими цветами, казался символом света и надежды. Сотни людей стояли вокруг, провожая Дамблдора с речами, наполненными теплом и уважением.       Теперь же... Скромный склеп Розье. Ни толпы, ни красивых речей. Никого, кроме неё и Эвана. Каменные стены, тяжёлый гроб, который никто не украсил цветами. Молчание, нарушаемое только тяжёлыми шагами и глухим звуком закрывающейся каменной плиты. С каждой секундой разница между этими двумя прощаниями становилась всё более ощутимой. Дамблдора оплакивал весь магический мир. А Феликса… никто. Только она и её отец, который стоял рядом с привычным равнодушием на лице.       Её ноги дрогнули, и мир качнулся перед глазами. Тёплая рука Эвана дотронулась до её локтя, но она резко отдёрнулась.       — Не трогай меня, — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо.       Эван молча убрал руку, не настаивая. Но в его взгляде на миг мелькнула боль. Может, он тоже чувствовал вину за то, что брат пожертвовал собой? Или за то, что не смог спасти никого из тех, кого должен был защищать?       Когда каменная плита саркофага окончательно закрылась, Василиса сделала шаг вперёд. Её рука медленно потянулась к палочке, словно двигалась сама по себе, вопреки тяжести, давившей на её плечи. Она знала, что должна что-то сделать, оставить что-то, что будет говорить о её горе и благодарности.       Сжав палочку в дрожащих пальцах, Василиса подняла её, направив на гладкую каменную поверхность саркофага.       — Ornare Atrum Rosa, — прошептала она, вложив в заклинание всю свою боль и любовь.       На камне медленно начала проявляться чёрная роза. Её лепестки были такими же тёмными, как траурные одежды Василисы, и казалось, что они будто впитывали в себя всю тяжесть её эмоций. Тонкий стебель с колючими шипами пронзил камень, словно символ её раны, которую невозможно залечить.       Василиса сделала шаг назад, глядя на своё творение. Чёрная роза стала немым напоминанием о жертве, которую он принёс ради неё.       — Это для тебя, Феликс, — прошептала она, чувствуя, как слёзы снова затуманивают её зрение.       Её пальцы ослабли, и палочка выпала из рук, глухо ударившись о камень. Но Василиса уже не могла думать об этом. Она снова посмотрела на саркофаг, словно пыталась запомнить каждый изгиб плиты, каждый лепесток нарисованной розы. Её сердце разрывалось от горечи и боли, но она знала одно: её дядя отдал свою жизнь ради неё. И она не имела права потерпеть поражение — не после всего, что он сделал.       

***

      Эван молча нагнулся и поднял палочку дочери, сжав её в руке. Он взглянул на Василису, заметив, как её плечи слегка подрагивали от напряжения и усталости. Несмотря на год равнодушия, в этот момент он почувствовал, как-то непривычно остро, свою ответственность за неё.       — Идём, — произнёс он тихо, не добавляя лишних слов.       Он шагнул к дочери, едва заметно коснувшись её локтя, словно боясь, что она рухнет прямо здесь, у саркофага. Василиса не отреагировала, её взгляд оставался прикованным к чёрной розе на крышке саркофага, но потом она всё же сделала первый шаг к выходу. Траурная вуаль закрывала её лицо, но он видел, как блестели слёзы, медленно падающие на чёрный шёлк её платья.       — Ты сделала достаточно, — наконец сказал он, когда они приблизились к выходу из склепа. Его голос звучал твёрдо, но не холодно.       — Недостаточно, — прошептала Василиса, глядя перед собой. Её голос дрожал, но в нём всё ещё звучала странная, угрожающая решимость.       Эван посмотрел на неё, но не стал отвечать. Вместо этого он открыл тяжёлую дверь склепа, и в лицо им ударил влажный, тягучий летний воздух. Он был словно ещё одним напоминанием о том, как тяжело бывает жить в этом мире, который продолжает идти вперёд, несмотря на горе.       Когда они вышли из склепа, Василиса чуть не споткнулась, но Эван подхватил её, удерживая за плечо.       — Осторожнее, — сказал он с мягким упрёком.       Она молча кивнула, вытирая слёзы под вуалью, и, не дожидаясь отца, направилась к особняку. Эван смотрел ей вслед, держа в руке её палочку. Спустя мгновение он крепче сжал её, словно прикасаясь к частичке той боли, которая разрывала душу дочери.       Когда он вернулся в особняк и поднялся к комнате Василисы, ему преградил дорогу эльф, сообщивший, что новая Хозяйка не желает никого видеть.       - Я верну ей палочку и тут же уйду, - настаивал Эван.       - Х-хозяйка просила не беспокоить ее, господин... – эльф сжался от страха, что перечит своему второму хозяину, но ослушаться Главу рода, которую избрал Розье-Холл, казалось, еще страшнее.       Эван стиснул зубы, бросив короткий взгляд на крошечное, трясущееся существо. Ему было неприятно осознавать, что даже домовые эльфы предпочитают подчиняться Василисе, а не ему.       — Как хочешь, — сухо бросил он, направившись в столовую.       Когда он дошёл до большого дубового стола, где обычно подавали трапезу, Эван аккуратно положил палочку Василисы на край, чтобы она могла найти её, когда решит выйти из своей комнаты.       — Убедись, что она знает, где её искать, — добавил он, бросив эльфу холодный взгляд.       — Да, господин, — пробормотал эльф, поклонившись, но остался стоять на месте, пока Эван не удалился.       Когда он шагал обратно по длинным коридорам, мрак дома словно давил на него, заглушая мысли. Он чувствовал странное, тягучее ощущение внутри — смесь усталости, сожаления и глухой злости на самого себя.       Дочь, которая сидела за закрытой дверью своей комнаты, была единственной его кровной связью в этом доме, но между ними разрослась непреодолимая пропасть.       Эван остановился у двери своего кабинета, положив руку на тяжёлую деревянную ручку, но не вошёл. Он знал, что за этой дверью его ждёт только одиночество и горькие воспоминания.