Я подарю тебе астру

В одно погожее воскресное утро на Фоминой неделе, после обедни, в деревянные ясли, вделанные в паперть Собора Парижской Богоматери, с левой стороны, против исполинского изображения святого Христофора, на которое с 1413 года взирала коленопреклоненная каменная статуя мессира Антуана Дезесара до того времени, пока не додумались сбросить и святого и верующего, было положено живое существо. По давнему обычаю на это деревянное ложе клали подкидышей, взывая к общественному милосердию. Отсюда каждый, кто хотел, мог взять его на призрение. Перед яслями стояла медная чаша для пожертвований. Подобие живого существа, которое покоилось в утро Фомина воскресенья 1467 года от Рождества Христова на этой доске, возбуждало сильнейшее любопытство довольно внушительной группы зрителей, столпившихся около яслей. В группе преобладали особы прекрасного пола, преимущественно - старухи. Впереди, склонившись ниже всех над яслями, стояли четыре женщины. Судя по их серым платьям монашеского покроя, они принадлежали к одной из благочестивых общин. Это были Агнесса ла Герм, Жеанна де ла Тарм, Генриетта ла Готьер и Гошера ла Виолет. Все четыре были вдовы, все четыре - добрые души из братства Этьен-Одри, вышедшие из дому с дозволения своей настоятельницы, чтобы послушать проповедь согласно уставу Пьера д'Эльи. Впрочем, если в эту минуту славные сестры странноприимного братства и соблюдали устав Пьера д'Эльи, то они, несомненно, с легким сердцем нарушали устав Мишеля де Браш и кардинала Пизанского, бесчеловечно предписывающий им молчание. — Что это такое, сестрица? — спросила Агнесса у Гошеры, рассматривая крошечное существо, которое пищало и ежилось в яслях, испугавшись множества устремленных на него глаз. — Что только с нами станется, если начали производить на свет таких детей! — воскликнула Жеанна. — Я мало что смыслю в младенцах, — заметила Агнесса, — но уверена, что на этого и глядеть-то грешно. — Это вовсе не младенец, Агнесса. — Это полуобезьяна, — сказала Гошера. — Это знамение, — вставила Генриетта ла Готьер. — В таком случае, - сказала Агнессс, — это уже третье начиная с воскресенья Крестопоклонной недели Ведь не прошло и недели, как случилось чудо с тем нечестивцем, которого божественною своею силою покарала богоматерь Обервилье за его насмешки над пилигримами, а то было второе чудо за последний месяц. — Этот так называемый подкидыш просто гнусное чудовище, — сказала Жеанна. — И так вопит, что оглушит певчего, — продолжала Гошера. — Да замолчишь ли ты наконец, ревун? — И подумать только, что архиепископ Реймский посылает такого урода архиепископу Парижскому, - воскликнула ла Готьер, набожно сложив руки. — По-моему, — сказала Агнеса ла Герм, — это животное, звереныш, словом, что-то нечестивое; его следует бросить либо в воду, либо в огонь. — Надеюсь, никто не станет на него притязать, — сказала ла Готьер. — Боже мой! — сокрушалась Агнесса. — Как мне жаль бедных кормилиц приюта для подкидышей, там на берегу, в конце улички, рядом с покоями епископа! Каково-то им будет, когда придется кормить это маленькое чудовище! Я бы предпочла дать грудь вампиру. — Как она наивна, эта бедняжка ла Герм! — возразила Жеанна. — Да неужели вы не видите, сестра, что этому маленькому чудовищу по крайней мере четыре года и что ваша грудь покажется ему менее лакомой, чем кусок жаркого? Действительно, это "маленькое чудовище" не было новорожденным младенцем. Это был какой-то угловатый, подвижный комочек, втиснутый в холщовый мешок, помеченный инициалами Гильома Шартье, бывшего в то время парижским епископом. Из мешка торчала голова. Голова эта была безобразна. Особенно обращали на себя внимание копна рыжих волос, один глаз, рот и зубы. Из глаза текли слезы, рот орал, зубы, казалось, вот-вот в кого-нибудь вонзятся, а все тело извивалось в мешке к великому удивлению толпы, которая все росла и росла. Госпожа Алоиза Гонделорье, богатая и знатная женщина, державшая за руку хорошенькую девочку лет шести и волочившая за собой длинный вуаль, прикрепленный к золотому рогу высокого головного убора, проходя мимо яслей, остановилась посмотреть на несчастное создание, а ее очаровательное дитя, Флер-де-Лис де Гонделорье, разодетая в шелк и бархат, водя хорошеньким пальчиком по прибитой к яслям доске, с трудом разбирала на ней надпись: "Подкидыши". — Я думала, сюда кладут только детей! — проговорила дама с отвращением, бросив в чашу для пожертвований звякнувший среди медных монет серебряный флорин, что вызвало изумление у бедных сестер общины. Затем она повернула голову и увидела в кроватке рядом девочку, которая во много раз отличалась от описанного нами ранее младенца. — О боже! Взгляните, а этот ребенок молчит и улыбается, — она протянула руку в люльку и погладила девочку по щеке. — Довольно мила! Монахини повернули головы и, по их удивлённым лицам, только сейчас заметили кроху. Агнесса приблизилась к ребенку и пригляделась к хрупкой шейке, где висел серебряный кулончик, на котором красовалась надпись: viridis smaragdus*. Она захотела содрать его, но новорожденная так уцепилась в свою драгоценность, что Ла Герм померещилось, что во взгляде малышки плясали черти. Сестра сразу же отпрянула, словно обоженная. — Уже такая манерная, — тихо фыркнула она про себя. Несмотря на это, девочка была красива: в таком раннем возрасте у неё уже были видны черные локоны-завитушки, глазки игриво сверкали, носик был ровным, а маленькие губы пухлыми, словно в них ужалила оса. Другие участницы общины не обращали внимания на новый появившейся объект, они всё причитали по поводу уродца. — У него только один глаз, а другой закрыт бородавкой, — заметила первая. — Это не бородавка, — возразила другая, — а яйцо, которое заключает в себе подобного же демона, в котором, в свою очередь, заложено другое маленькое яйцо, содержащее в себе еще одного дьявола, и так далее. — Этот подкидыш означает величайшие бедствия, — вмешалась все ещё стоящая там Алоиза Гонделорье, после чего открыла дверь и удалилась. — По моему мнению, — воскликнула Жеанна де ла Тарм, — для парижского простонародья было бы гораздо лучше, если бы этого маленького колдуна бросили не в ясли, а на вязанку хвороста. — На великолепную пылающую вязанку хвороста! - добавила старуха К рассуждениям монахинь и сентенциям уже несколько минут прислушивался молодой священник. У него был высокий лоб, задумчивый взгляд и суровое выражение лица. Он молча отстранил толпу, взглянул на "маленького колдуна" и простер над ним руку. Это было как раз вовремя, ибо все ханжи уже облизывались, предвкушая "великолепную пылающую вязанку хвороста". Далее он покосился на девочку, над которой до сих пор склонялась Агнесса. Пойдя к ним, священник тоже подхватил на руки малютку. — Я усыновляю этих детей, — сказал священник и, завернув их в свою сутану, удалился. Присутствующие проводили его недоумевающими взглядами. Минуту спустя он исчез за Красными вратами, соединявшими в то время собор с монастырем. Оправившись от изумления, Жеанна де ла Тарм прошептала на ухо Генриетте ла Готьер: — Я вам давно говорила, сестра, что этот молодой священник Клод Фролло - чернокнижник.