когда из яви сочатся сны

Первыми сны приходят к Пепите — бегут к берегу волны, расплёскиваются белой стружкой о камни, гонимые тёплым влажным пахучим ветром. Годы спустя солёный запах из снов будет её единственным представлением о море, но, пока образ в воображении такой живой и яркий, она греется на песке — и вдруг просыпается. Это Бруно рядом ворочается — всегда спит неспокойно, а им с Хульеттой терпеть, — однако брату везёт, и он не получит тычок острым локтем в бок. Всё потому, что это сон, тот самый сон!       — Бруно, Летта, просыпайтесь, — тормошит Пепа по очереди то брата, то сестру, сдирает с них одеяло, а сама чихает. Сегодня они ночуют в комнате Хульетты, и у неё всегда пахнет специями: душистый горошек, толчёный перец и какое-то масло.       — Пепа, спи.       — Не-е-т, ни за что! Вы не поверите, мне приснился сон…       — Завтра расскажешь, — ворчит Бруно полусонно, Хульетта согласно кивает, не поднимая головы с подушки.       — Не мой сон, понимаете, его. И тут они оживают, через силу поднимают налитые свинцом веки и моргают как два совёнка — такие похожие, одинаковые карие глаза и одинаковые чёрные кудри, точно они здесь близнецы, а Пепа так, чужая. Но то темнота, на солнце Хульетта с Бруно по-разному смуглые, и глаза брата отливают зеленью — также, как у неё.       — Что, правда? А как ты узнала, что не твой?       — Ну а как ещё мне приснится море, если я его в жизни не видела? До самого рассвета они говорят, говорят взахлёб, слова льются горным потоком, и с шёпота сбиваются порой, хоть и стараются не разбудить маму. Им всего по шесть, и, что сквозь стены в волшебных комнатах ничего не слышно, они пока не знают. Пепа бахвалится, потому что наконец-то ей выпал повод! Ведь ну что там создать тучу, когда рядом одной лишь лепёшкой лечат все болезни или — представьте себе — видят будущее? А вот она — удача, ей первой из троих видится сон её родственной души. Пепа уверена, что он, идеальный для неё человек, вторая её половинка, живёт там, за горами, на берегу, где каждый день разбиваются волны о скалы, где в будущем солнечный бриз будет играться с огненными кудрями, Хульетта добавляет романтичных деталей в её рассказ, явно сама грезя об этих прогулках под луной на набережной, а Бруно берёт и всё портит:       — Или, может быть, это просто какой-нибудь старик из посёлка, — и, увидев направленные на него две пары злых глаз, оправдывается: — Не бери в голову, Пепита, я это не подумав сказал. Но Амилькар Монсон же правда вот постоянно болтает, как он раньше моряком был, особенно когда выпьет…       — Toco madera, не то сглазишь! И Бруно честно стучит: по спинке кровати, по комоду, да даже себе по лбу; только вот от Пепиного гнева его ничто не спасает, и пророчество частично-таки сбывается. Феликс старше на шесть лет: достаточно, чтобы запомнить ту единственную поездку на море, но слишком мало, чтобы его связь с Пепой вызвала бы любого толка неприятие. Его, однако, Пепа, до дыр в своё время зачитавшая любовные и приключенческие романы и проливавшая над ними не только слёзы, но и дождь, не рассматривает. Жюль Верн в потрёпанных кожаных обложках, выпрошенный у соседей, целиком захватывает её фантазии, и живое воображение рисует картины чужих берегов, пиратов, флагов с Весёлым Роджером и воздушных шаров. Настолько она этим увлечена, что Хульетта с Бруно на день святого Иосифа выпрашивают у кузнеца выковать для неё флюгер — и ради этого целую неделю бегают по его поручениям. С матерью про сны они не делятся, окутанные завесой общей тайны на троих, и чувствуют себя от этого взрослее. Все дальнейшие видения Пепиты они толкуют вместе, гадают кто бы это мог быть, но, устав немного от неуёмной энергии сестёр, Бруно предлагает просто взять и посмотреть в будущее. «Так не интересно!» — кричат они одним голосом, и ему приходится смириться, потому что такое единство у них не часто бывает. Взамен, отдают его жертвенным агнцем на растерзание старухе Эстер, сухопарой женщине с узкими строгими глазами; молодые люди в Энканто поголовно её боялись, но от безысходности шли к ней на поклон, ведь лучше неё в связях душ никто не разбирался. Конечно, походы младшего сына доньи Альмы к Эстер недолго остаются секретом, даже если — или потому что — он оправдывался тем, что спрашивал у неё помощь по предсказаниям.       — И для чего тебе это надо на самом деле, Брунито? — Альма трёт переносицу, смеряя сына тяжёлым взглядом. Бруно не умеет врать, но и правды добиться от него порой очень трудно. Он, очевидно, боится: глаза бегают из одного угла в другой, словно у зверька, загнанного хищником в тупик; но ни слова выбить из него не получается, — раз ложь мигом раскусят, его единственной надеждой становится молчание, — пока во всём не признаётся сама Пепа.       — Это он для меня! Мами, прости нас, мне стали приходить сны, вот я и попросила Бруно пойти к Эстер! — как на духу выкладывает она и краснеет, клубится стыдливым туманом над головой туча.       — А, вот оно как. Ну не думали же вы, что я буду за это ругать? — Она мягко подтягивает к себе Пепу и Бруно, совершенно не боясь намокнуть, и обнимает — нежность зачахнет в ней ещё не скоро. — Только, Хосефа, пока можешь о снах не волноваться. Маленькие вы ещё, придёт время, и найдёшь ты своего человека. Лучше бы брали пример с Хульетты. И пока Пепа с Бруно продолжают влипать в неприятности, ругаться, драться, мириться, следующей сны начинает видеть Хульетта. Тёплые руки жмут её к себе, ерошат по волосам, а тонкий женский голос убаюкивает, но лицо скрыто за молочной дымкой. Во сне так и тянет назвать эту женщину мамой, прильнуть к её прикосновениям — но она тает, точно свеча, плавится и чернеет воск, стоит только ей, нет, ему дотронуться её щеки ладонью. У Хульетты нет железной, непоколебимой уверенности Пепы, что сон принадлежит не ей — поэтому она молчит, и сердце её мучительно волнуется, предвещая беду. Беда не приходит ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, и к страшным снам она привыкает — привык же Бруно как-то, — сообразив, что родственная душа у неё немного как брат, параноидальная. В редкую ночь он высыпался, но, когда они втроём, ему удаётся отдохнуть капельку лучше, только сам он в этом никогда не сознается, не позволит мальчишеская гордость, а сознаваться-то и не надо, Хульетта и Пепа сами видят, не могут не видеть, потому и зовут друг к другу на ночёвки: в пряно пахнущую комнату Хульетты, в облачный замок Пепы или в его пустыню, где они играют в бедуинов. Бруно тоже в свою очередь понимает, что делается это для него, и смотрит на них с благодарностью. Но годы идут, утекают песком сквозь пальцы, и прекращаются совместные ночёвки. Спать в своей комнате в одиночестве Бруно не то чтобы рад, поэтому временами Альма застаёт его спящим в их старой детской, которую давно пора бы обустроить под место для учёбы…       — Можно мы перекрасим детскую в зелёный, мами? — спрашивает он однажды в надежде, что преследующий его в первые минуты после пробуждения изумрудный огонь, туманящий зрение, станет менее невыносимым, слившись со стенами комнаты. Матери, разумеется, о причинах такого решения он не скажет ни сегодня, ни через десять лет, ни через тридцать.       — Сам будешь этим заниматься.       — Спасибо-спасибо! Я всё идеально зашпаклюю, поверь, мам, краска ляжет идеально ровно, а не как сейчас! Без обид, Касита. Касита чутка оскорблённо хлопает дверцей шкафа, но с ремонтом соглашается. С её помощью выносят всю мебель (две кровати на долгое время переселяются на чердак, и только одну, для Бруно, вернут на место), оставляя лишь голые кофейные стены. Альма до последнего не воспринимает всерьёз эту затею и, лишь увидев кое-как разводящего шпаклёвку сына, который выгонял Пепу («Не разводи тут сырость, мешаешь!» — «Сам ты мешаешь. Ишь, нашёлся мастер!»), подключается к делу. Иначе они всё верх дном перевернут. В Каситу зовут Эрнандо Саэнса, во время постройки домов ставшего вторым героем селения.       — А ваш сын хорош, сеньора, — заявляет Эрнандо к закату второго дня, наслаждаясь предложенным Альмой лимонадом. — Подумает завязать с пророчествами, пусть приходит ко мне — подмастерьем будет. Был у меня друг, Хорхе, так вот Брунито со шпателем управляться будет не хуже него с должной практикой. Пока ведётся ремонт, Хульетте не прекращают сниться различные ужасы: вот человеку на голову падает ведро, он спотыкается и скатывается с лестницы, и кости его хрустят похоже на хворост, когда его разжигают в печи; вот банка краски опрокидывается и несчастный в ней захлёбывается; вот виной неосторожной руки мастерок острым краем вонзается прямо в глаз… И стройка в её кошмарах фигурирует так часто, что в пору считать, что теперь она подцепила у своей родственной души чрезвычайную паранойю. Но затем возвращаются чуть более привычные отрубленные пальцы, обуглившаяся, пузырящаяся и лопающаяся на огне кожа, падения со скалы, а потом и вовсе — залитая солнцем поляна с пчёлами; от сердца отлегает, и весь следующий день она улыбается.       — Ты какая-то слишком довольная, — Пепа шипит сквозь зубы: сама она хорошим настроением похвастаться не может — и это у всех на виду. За их одиннадцатое лето — одно несчастное лето! — она вытянулась и возвышалась не то что над братом и сестрой, половиной взрослых женщин Энканто. И ходила с тех пор совсем кислая и неуклюжая, слыша в спину смешки того же Бруно, которого она сама прежде дразнила за руки не из того места. С ним Пепита в ссоре, потому и идёт вслед за Хульеттой, раздаёт нуждающимся целебную еду. — Случилось чего хорошее?       — Да нет, ничего такого. — Возле сестры Хульетта сама себе напоминает лагуну спокойствия, безмятежную и ласкающую, греющую улыбкой, как тёплым течением, — всего-то моей родственной душе наконец снится нечто хорошее.       — Погоди. Я не ослышалась? Родственной душе?       — А… ага… — робеет она, осознавая, какая сейчас надвинется буря.       — Ну ты! Я же вам сразу сказала! И как долго señorita perfecta Хульетта скрывала всё, подумать только, от родной сестры?! Сгущаются дымные облака, и не только над головой Пепы, но и на небе — значит, она нешуточно разозлилась. Хульетта пытается успокоить её прежде, чем разверзлись хляби небесные, и вся её выпечка не раскисла под дождём.       — Пепа, туча.       — Конечно туча! Ничего толкового из меня же не выйдет всё равно! Небось Бруно уже знает, да? Когда рядом собираются люди, Пепа замолкает, но показательно воротит нос от Хульетты. У Хенчо, сына кузнеца, раскрасневшиеся глаза и кожа на руке содрана, обнажает мясо почти до кости, и совершенно неприглядно лопаются волдыри, заполненные жидкостью, — это, должно быть, до безумия больно, но Хенчо мужественно терпит, стиснув зубы, и недрогнувшим голосом просит «не может ли сеньорита Хульетта поделиться с ним её чудотворными арепами?» Пока Пепа не скрываясь морщится при виде его увечий, Хульетта мысленно благодарит свою родственную душу, кошмарами подготовившую её к… всякому.       — Нет, — отвечает она давно остывшей сестре по пути домой, — Бруно не знает, ты первая. И для Пепы это многое значит. * Что Бруно знает наверняка, так это то, что ему идёт двенадцатый год, а ни намёка на совместный сон у него не было. Пока он в этом не один, не так уж его это волнует, но Пепа почти сразу же делится с ним секретом Хульетты и уже вдвоём они выпытывают у неё подробности. Их мало, преступно мало, и на личность её предначертанного они особо не наводят, но этого они и ждали: сеньора Эстер говорила, что в снах не бывает имён или лиц; детали и ощущения — вот, что в нужный момент даст тебе знать, что этот человек твой.       — Что насчёт Фульхенсио? — предлагает Пепа, положив голову на колени Бруно — помирились. — Ты сказала про ожоги во сне, а он как раз пришёл с ожогом или чем бы то ни было. Бэ. В комнате Пепы вечный туман, но не обычный, больше похожий на буквально спустившееся с небес на землю облачное одеяло — по идее неосязаемое, как и все облака, им сеньор Санчес рассказывал, но отчего-то приятно холодящее кожу, мягкое, обволакивающее, точно настоящий пух. Волшебное — и этим всё сказано. Пепа любит рассекать воздух руками, представляя, будто плавает в облаках, и в очередном своём заплыве заезжает брату по лицу.       — Ауч. Больно же. Хульетта, будучи утешительницей по своей натуре, мигом тянется за сладкой карамелькой в кармане платья и даёт Бруно, даже если в этом нет необходимости, ведь возмущался он скорее для виду, чем от настоящей боли. Меж тем задумчиво трёт подбородок и представляет себя вместе с Фульхенсио-Хенчо.       — Мне кажется, — заводит она, решительно уверовав, что нет, Хенчо ей не подходит, — это было бы слишком очевидно. И не похож он на параноика, чтобы во снах представлять всевозможные ужасы.       — Это ты меня параноиком обозвала? — равнодушно хмыкает Бруно, посасывая волшебную карамель. Пока сёстры обсуждают кандидатов на сердце Хульетты, его мысли блуждают в далёких изумрудных городах, где толпа расступается, освобождая дорогу машине с двумя пассажирами, не считая персонала в форме. Из толпы выходит человек и стреляет — и тут-то Бруно догадывается зажмуриться и потрясти головой.       — Ау, ты здесь? — Пепа с Хульеттой машут ладонями перед его лицом, но не скоро дожидаются ответа.       — Д-да. Просто привиделось. Всё хорошо. Они переглядываются и пожимают плечами, как бы говоря, брат у нас со странностями, чего уж там. Разговор течёт в привычном русле, неспешно переходя на более приземлённые, бытовые темы, вроде кто завтра будет раскладывать кофе сушиться. Пепа ссылается на своё плохое настроение, прикрывая леность заботой о зёрнах, которые без шансов намокнут под её дождём, и скидывает работу на плечи брата с сестрой. Взамен, она предлагает себя в качестве кухарки — маминой помощницы, на что оба фыркают.       — Тебя нельзя впускать на кухню, всё смоешь.       — Помнишь, как тебя просили за супом проследить? Весь выкипел! Впервые узнал, что суп может подгореть.       — Если твой моряк в своих плаваньях не научился готовить, то вы помрёте с голоду.       — А хрен вам! — И хорошо, что мамита не видит, как она показывает Бруно с Хульетте язык, иначе конца и края не было бы её упрёкам. «Хосефа, ты же уже почти девушка!» — С чего вы взяли, что я съеду к мужу? Вот возьму и останусь здесь, и он тоже в Касите жить будет. Мне, между прочим, моя комната нравится. Они уже собираются расходится на ночь, когда Бруно, стесняясь, спрашивает:       — А сон должен быть обязательно, эм… сном? Вопрос его ведом надеждой, что странное, не похожее ни на одно из доселе приходивших к нему видений окажется чем-то вроде сна, искажённым его даром или, быть может, часовыми поясами земли, ведь пока у них в Андах долгие сумерки сменяются чернильной ночью, где-то в Старом Свете она может видеть предрассветный сон — те, что из самых ярких. Содержание от этого яснее не станет, но хотя бы объяснит, почему ему, раньше случайно подглядывающего в будущее только знакомых ему людей, померещилось нечто настолько чужое, от чего веяло смертью и пахло огненными цветами.       — Не знаю даже. Может, спросишь у сеньоры Эстер?       — О, нет, я к ней больше не сунусь, я…       — Ты её боишься, признай! — Пепа наваливается на него сверху, и глаза её сверкают, горят зелёным огнём, не скрывая хитринок. — А зачем тебе? Ты что, тоже как Хульетта что-то видишь и шифруешься? Не честно, между прочим. Она щекочет его по бокам, пытаясь вытянуть признание, а Хульетта — предательница — смеётся со своего кресла, напоминающего облачный трон, вместо бахромы украшенный капельками дождя.       — Всё… слезай… задушишь, Пе-епа! — выдавливает Бруно сквозь смех. — Да нет ничего! Я просто… интересуюсь!       — Интересуешься! — Она ему не то чтобы верит, но действительно слезает, напоследок один раз пробежавшись пальцами как паучками под его рубашкой. — Интересуйся дальше, пока только ты остался. Доброй ночи, я спать, сами знаете, где выход.       — Она сегодня слишком нервная, — отмечает Хульетта, захлопнув за собой дверь. Пепе не в первой так резко выставлять их за порог, только вот в первой, не в первой, всё одно — обидно.       — Не то слово, — говорит, разворачиваясь в противоположную сторону, дальше от их спален, но ближе к…       — Ты снова в детскую.       — Я устал. Не хочу подниматься по этой лестнице, она же будто с каждым днём всё выше становится! Хульетту его отговорками так просто не обмануть, поэтому она слегка супится и смотрит с укоризной — так на детей смотрит Альма, когда хочет вывести их на чистую воду, и у старшей дочери отлично получается повторять за матерью. Правда, Бруно ни разу ещё не сознался под материнским давлением, так что взгляд старшей сестры ему сейчас как с гуся вода.       — В детской ещё не сошёл запах краски, а ты туда спать лезешь?       — Ну, окно открою, все дела…       — Дай угадаю: ты о чём-то волнуешься, но никому не расскажешь, да? — Морщинки на лбу вновь собираются, и хмурится Хульетта сейчас тоже искренне, сетует на замкнутость брата, которого если что-то и проберёт поделиться своими переживаниями, то это драконовские методы Пепы. Не родился ещё человек, который его поймёт до конца. — И ни слова я из тебя сейчас не выбью.       — Как ты хорошо меня знаешь, Хули. — Бруно улыбается так, что обозначаются ямочки на щеках. — Доброй ночи?       — Доброй ночи. На следующее утро Бруно первым делом после завтрака идёт к Альфредо Санчесу, прихватив с собой свежую выпечку сестры, ибо мать научила не ходить в гости с пустыми руками. Хульетта вопросительно оглядела его, но вопросов задавать не стала, потому что знает — ответов не дождётся. Альфредо Санчес по праву считался одним из самых образованных людей в их посёлке. Почти сорок лет назад он по молодости и по свойственным молодости горячности и идеализму ввязался в войну за секуляризацию образования и наделал ошибок, когда война потеряла свой изначальный смысл. Он скрылся в глубинке страны, у самых предгорий Анд, и жил с тех пор тихо-мирно, поздно обзавёлся семьёй и из некой мнительности винил себя за появление войск, заставивших их всех покинуть свой дом, и заодно считал, что другие тоже его винят. Уже в Энканто, когда вновь встал вопрос обучения детей, Альфредо, пытаясь вернуться во времена бурной молодости, едва не развязал с падре политико-религиозный конфликт и настаивал, что от воскресной школы толку не будет. Дело решилось миром благодаря мягкому характеру падре Игнасио, который предусмотрительно уступил сеньору Санчесу все права на обучение, приправив это «Я надеюсь, вы научите наших детей всему необходимому». С тех пор он — главный учитель в Энканто, и Бруно идёт к нему за советом. Сеньор Санчес внимательно его выслушивает, не скрывая интереса во взгляде, обрамленном тяжёлыми веками, и просит зарисовать в как можно больше деталях что ему привиделось вчера. Затем предлагает посмотреть в будущее дальше, дальше, ещё раз и ещё раз, просит запомнить флаги и места, сам тем временем рисует на картах непонятные Бруно знаки и заметки.       — ¡Santa Maria! — восклицает он, бросив на пол свою трубку. — Бруно, да ты хоть понимаешь, что всё это значит?! Это война, война в Европе, которая захватит в свои когти весь мир! Мне нужно, мне нужно… — Он с безумными глазами наматывает круги по комнате и бормочет невнятное: — Нужно написать телеграмму, отдать властям, пусть узнают, пусть будут готовы… В пропахшей табаком комнате кроме них сидит сын сеньора Санчеса, а также сеньор Рохас с сыном, и все как один недоумевают от порыва мужчины. Вдовец Рохас — тоже человек из города, нашедший в Альфредо Санчесе здесь близкого друга — достаёт из пиджака (он единственный во всём Энканто носил костюмы, и дети, порой не таясь, пялились на него) карманные часы и качает головой:       — Эмилио, Агустин, Бруно! Мы тут уже засиделись, вы лучше пойдите поиграйте на улице, — и добавляет, уже про себя: — А мне успокаивать буйного… С Эмилио Санчесом и Агустином Рохасом раньше Бруно дружить особо не пытался, они младше, им около восьми-девяти лет, и потому сейчас ему крайне неловко возле них.       — Мне кажется, нужного мне сеньор Альфредо уже не скажет… — чтобы разбавить молчание, он констатирует факт, на который ему давно указали сёстры. — Пепа с Хульеттой засмеют.       — А твоя сестра, Хульетта, красивая, — невпопад отвечает Агустин, поправляя несоразмерно большие очки на опущенной голове, а щёки его наливаются жаром. Бруно сдерживает смешок и прощается с ребятами, потому что дома его точно заждались. И без того много времени потратил на ерунду. Дома он на потеху Пепе рассказывает о первом недоросшем ещё кавалере Хульетты, чем сильно её смущает, и ещё пару лет они будут припоминать этот случай старшей сестре, когда она будет слишком зазнаваться. К их шестнадцатилетию найдётся новый повод — судьба сама предоставит его на блюдечке с голубой каёмочкой, — но смех уже смешается с полуотчаянным плачем. * На самом деле, не встретить свою родственную душу — tu alma gemela — не такая уж и редкость. Многие связывают судьбу с другими, ночами терзаемые снами о несбыточном будущем, или и вовсе считают это всё ерундой, приговаривая «Не по-божески». Только вот тройняшки Мадригаль выросли на рассказах матери о грёзах, пестрящих жёлтыми бабочками, однажды указавших ей дорогу к Педро, потому и надеются на Чудо. Впрочем, их веру в Чудо, Судьбу или Провидение — зовите как хотите, — разделяли не все в посёлке. Рыжая красавица Пепа всем треплется о солнечном побережье и кружащихся калейдоскопом под ритм сальсы юбок, которые ей снятся, и один за другим её зовут на танцы пареньки, привирающее о том, что видят тоже самое. Все лукавят, знает Пепа, но ей льстит внимание, тем более, в том, что в нужный день она встретит его, она ни капельки не сомневается. Уже месяц восемнадцатилетний Хайме попеременно со своим пятнадцатилетним братом Тико соревнуются за право с ней гулять, то один неумелыми пальцами щиплет струны типле под окнами Каситы, то другой шляется по джунглям в поисках самых красивых цветов и с заляпанными грязью брюками вручает их «очаровательной сеньорите Хосефе». Сеньорита Хосефа держит лицо, принимая подарки, а отворачиваясь, умирает со смеху под укоризненный взгляд сестрички и матушки. Всем её расположением завладевает Бруно, из-за своей тяге к драматизму вместе с ней считающий «сеяние смуты между братьями», как то называет Хульетта, скорее забавным, чем требующим осуждения. Однако из множества кавалеров Пепы ни один не отличился так, как единственный у Хульетты. Пальмы растут на каждом шагу, но вокруг их дома они особенные — восковые, и, как становится очевидно из названия, с их стволов можно срезать восковый налёт. Из него Бруно с сёстрами делают маленькие свечи с резными узорами, наподобие той, что даровала им волшебство, но сейчас Бруно с Пепой намного важнее пальмовые листья. Именно они, может и плохо, но прикрывают двух сидящих на крыше Каситы.       — Не шуми так, заметят! — шипит Пепа и дёргает гудящего под нос брата.       — Да не заметят, пока мы с крыши не упадём!       — Это сейчас ты нагадал или от балды ляпнул? Вместо ответа он лишь передвигается чуть ближе к ней и хватает тонкие острые листочки пальмы, стараясь закрыться ещё больше. Там, внизу, мальчонка Рохас, которому исполнилось то ли одиннадцать, то ли двенадцать, в до нелепости большом и прямо-таки висящем на нём бордовом отцовском костюме неловко поправляет очки и нарочито важно рассказывает Хульетте о достоинствах своих и своей семьи. Не перерос-таки детскую влюблённость. То, что одежда на нём висит, издалека неприглядно напоминая тушу на крюке в лавке мясника, отнюдь не улучшает положения несчастного. Лица сестры им отсюда не видно, но по её слегка трясущимся плечам они здраво рассуждают, что та с трудом сдерживает истерический смешок, когда Агустин просит у неё разрешения за ней ухаживать.       — Позёр, — ржёт Пепа, а Бруно, хихикая, падает голой спиной на горячую черепицу и обжигается. Любимейшая сестра от его вскрика ещё больше заливается смехом. — Ну ты и придурок.       — Видела, как у него рукава свисали? Он это без дураков? Ещё бы усики нарисовал, как у папаши. Пепа, конечно, с ним согласна, и Хульетта наверняка думает также, но ей вдруг видится идеальная возможность поддеть его:       — На себя посмотри. — Она хватает край синей юбки, задирая её ему почти до бедра. — Сеньор Полуголый-и-в-юбке.       — Так не в твоей же. — Бруно отнимает ткань из её рук и ворчит: — И вообще, это ты виновата.       — А вот и не я. Юбка на нём действительно не Пепина, но по ещё более смущающей причине: Пепины ему уж слишком длинны. А вот Хульеттины как раз, он её выше всего чуть-чуть, она же и заставила его переодеться в её одежду, когда локальным ливнем залило всю комнату Бруно и одежду на нём самом. Сухого ничего не осталось, и в этом определённо вина на Пепе. Впрочем, он бы и в мокром тряпье ходил, отмахнувшись, мол, высохнет на нём, если бы не Летта… Повезло, хоть свои блузки с кружевным оборками надеть не настаивала.       — Зараза, — выдыхает, бросая попытки найти виноватого, и спрыгивает с крыши. Он хлюпает сандалиями по лужам, не отсохшим ещё после эмоционального срыва сестры, и вдруг слышит всхлипывания из кухни. Там на стуле, прижав колени к груди и спрятав лицо, совсем неизящно плачет Хульетта. Когда Бруно заходит, она приподнимает голову, и ему видится её опухшее лицо, с покрасневшими, сузившимися от припухлости глазами-щёлочками. Судорожными вздохами втягивая воздух, она обратно берётся плакать в голос. Горло давит жгутом, и от слёз почти больно. Что делать, как поступить, Бруно не знает: он привык успокаивать ревущую Пепу — или ругаться с ней, прося прекратить рыдать, на ней работало, но Хульетта обычно не плачет. На звуки плача прибегает и Пепа, толкая в сторону застывшего в ступоре Бруно и бросается обнимать сестру.       — Хульетта, ну не плачь, что случилось? — Она поглаживает её по спине и давит пяткой ногу медленно думающего братца, как бы говоря, подключайся. Бруно несмело шагает вперёд и кладёт ей ладонь на плечо.       — Тебя обидел этот придурок? — спрашивает он, сообразив, что они с Пепитой могли не расслышать часть их разговора. — Если это так, Хули, ты только скажи, я его догоню, и он об этом пожалеет.       — Нет, он, он просто, — начинает она, глотая воздух, будто ей тяжело дышать, а рыдания, теснящие грудь и рвущиеся наружу, резали её изнутри. Касита подкатила в их сторону стакан воды, который Хульетта, едва не разлив, берёт дрожащими руками и кивает благодарно. — Это он мой, мой…       — Твой что? Хульетта не отвечает, лишь шумно дышит, пытаясь привести сбившееся дыхание в порядок. Пока Пепа ждёт недоумевающе, неожиданная мысль догоняет Бруно.       — Т-ты хочешь сказать, это он твоя родственная душа?       — Не мели глупос… — Пепа обрывается на полуслове, замечая, как сестра через силу кивает и проплаканным голосом говорит:       — Он всё хвастался и вдруг начал говорить про сны, и это всё стало так… очевидно. Будто, будто в воздухе нарисовали стрелочки, указывающие на этого, — она сглатывает ком в горле, — этого сопляка! Стакан в её руках становится жертвой туманящей разум злости и разлетается множеством мелких осколков по каменной плитке. В далёком будущем для Бруно, не видевшего сердитых, наполненных криками и желчью разговоров Хульетты с матерью после церемонии её младшей дочери, этот день будет его единственным воспоминанием, когда их невероятно терпеливая старшая сестра сорвалась.       — С чего ты взяла, что он вообще говорит правду? Мне каждый второй об этом врёт, — вмешивается Пепа.       — Помнишь, когда тебе впервые приснилось море? Ты была так уверена, ни на секунду не сомневалась, и сейчас я думаю о нём и не могу отвязать его от этих снов. Все эти порезы, ожоги, даже пчёлы! — всё это настолько о нём, что мне кажется, что я всю жизнь была слепая и только сейчас прозрела.       — Вот уж тебе повезло… — добавляет Бруно, за что Пепа вновь наступает ему на ногу, в этот раз надавив больнее.       — Точно, — соглашается Хульетта с нервной улыбкой, и глаз у неё дёргается. Видно, наследственная черта. * Пепа не верит, что этот нелепый малолетка, белоручка, который, видит богородица, хоть до сорока доживёт, не научится по-человечески колоть дрова, достоин её сестры и, наоборот, верит, что судьба не настолько жестока, чтобы связывать её с недостойным, поэтому предлагает наведаться к сеньоре Эстер.       — Не пойду я! — эхом отражается голос Бруно в одной из пещер на подножие песчаного грота в его комнате. К нему матушка, в отличие от комнат сестёр, не заглядывает, поэтому обсуждать повестку дня решили тут. — С чего это я должен идти к старой карге?!       — Ты же у неё уже был!       — И что с того! В последний раз в домике на краю деревне он был в шесть, ровно десять лет назад, также по просьбе Пепы. Тогда жутковатый взгляд узких глаз и не менее жутковатые речи многоуважаемой старухи пробрали его до печёнки — на всю жизнь хватило. Сеньора Эстер родом не из деревни отца и матери Бруно, как большинство живущих в Энканто, к беженцам она со своими односельчанами присоединилась уже в пути, и в первый же год показала себя знатоком по родству душ, отыскав и соединив три пары. До даров к ней обращались как к гадалке, пока не поняли, что от гаданий она плюётся, ведь это в отличие от дара Господня, сберёгшего каждую душу от одиночества, идёт от Лукавого. Стоит ли говорить, что, когда Бруно под предлогом предсказаний скрывал намерение узнать о снах, наслышался он гадостей от строгой карги достаточно? Но всё равно пошёл к ней не раз и не два, а сейчас в попытке Пепы вновь отдать его ей на съедение видит редкое проявление неблагодарности. (По схожим причинам Бруно широкой дугой обходит дом Санчесов и часто, очень часто прогуливает уроки от сеньора Альфредо, за что получает взашей от матери. Все страшные, жестокие видения, события которых он не понимает, он учится игнорировать.)       — Да что ты заартачился так! Не пустишь же ты Хульетту к ней одну?       — А сама чего не пойдёшь?       — Ты же мужчина, так поступи по-мужски и будь сестре опорой!       — Поговори со своими любимыми Раулем и Торквато, я, по-ихнему, странный безотцовщина, откуда мне знать, как это — по-мужски!       — Хватит ругаться! — разнимает едва не подравшихся брата с сестрой Хульетта. — Мне кажется, можно просто никому не идти. Она видит резон в предложении Пепы, — сеньора Эстер за шестнадцать лет ни разу не ошиблась, — но ей самой не так уж хотелось узнать наверняка. Хульетте казалось: не думать об этом вовсе — что катящийся камень: не обрастёт мхом, не закрепится в реальном мире, и она в один день забудет об этом как о страшном сне. Надежда её, впрочем, держится на плаву слабо, как утлая лодочка в быстром потоке, одним самообманом. Да и понимает она, почему Пепа не хочет идти сама: маме и без того не нравится, что средняя дочка каждый раз гуляет с кем-то другим; если она засветится у Эстер, донья Альма и вовсе забьёт в тревогу. Вот в благоразумие Хульетты она верит, а Бруно, какой бы непутёвый, но всё же сын, а не дочь.       — Надо-надо, — не прекращает Пепа. — Не верю и точка, что тебе, моя дорогая, предначертан малютка Агустин. И Бруно пойдёт с тобой.       — Мне вообще ничего такого не снится, мне-то зачем?       — Как раз спросишь, что у тебя не так. С их уходом Пепа тоже спешит на поле — найти несчастных Рауля с Торквато. Им срочно необходимо побеседовать о том, как можно и как нельзя говорить о её младшем брате. * Вернувшись в Каситу со сладковато-свежим запахом после маленькой грозы, Пепа не находит их в патио, где они обычно проводят вечер в это время года, и на её вопрос дом отвечает, подняв перила и указав в сторону двери Бруно. Она поднимается настороженно и заходит неохотно, — не нравится ей, когда из одежды постоянно сыпется песок, — но ни в одной из пещерок внизу их нет. Безысходно, она стискивает зубы и шагает вверх по лестнице, растущей день ото дня, не иначе чтобы спугнуть всех, кого не хочет видеть её братец. На половине пути Пепа нажимает на чутка выступающий камень, который открывает один из многих тайников — саму спальню, и злится, не найдя никого и там. Что же такого им сказала старуха, раз они пошли на самый верх, гадать? Бруно с Хульеттой наверху, в полумраке, сидят с одинаково пустыми лицами, освещёнными лишь изумрудным сиянием стёклышек с предсказанием, и даже не оборачиваются к ней, когда она наконец доходит. Не смотрят, когда она их зовёт по несколько раз.       — Сволочь, — первое, что произносит Бруно, глядя на пластину у него на руках, и с нечитаемым выражением швыряет её через плечо, где она дробится об острый камень, очень удачно расположенным в середине комнаты для видений. Краем глаза Пепа замечает, что пластина была девственно чистой. Хульетта же чем дольше всматривается на то, что видит, тем ближе надвигается истерика, потому она вскоре следует примеру Бруно и бросает стекло назад.       — Ой, — почему-то вырывается писк у Пепы, и на неё обращают внимание, и слава Богу. Наконец-то. Глаза у Бруно на секунду вспыхивают зелёным огнём, и он смотрит на неё и как будто бы видит кого-то другого. Качает головой, смешно трясутся короткие чёрные кудри, жёсткие, как свиной хвостик, и смотрит он теперь нормально. — У вас всё в порядке?       — Не-е-ет, — всхлипывает Хульетта. — Не в порядке.       — Мы сходили, она Летте сказала, что всё верно, и быть ей с Агустином, меня она оплевала, только гаже с годами становится старушка, и сказала, что я грешу, смотря в будущее, поэтому меня накажут долгим одиночеством, хах, — тараторит Бруно. — Спасибо, что Евангелие зачитывать не начала. И знаешь, Пепи, что эта выжившая из ума дальше сказала? Моя половина ещё не родилась.       — И что вы решили сделать?       — Согрешить ещё больше, разумеется. Посмотрели в будущее, у Хульетты… — Он машет рукой на старшую, вцепившуюся пальцами в свои волосы. — Ну, как видишь. Надо будет привыкать к Агустину. От упоминания его имени Хульетта почти что воет от отчаянья.       — А у тебя?       — Спросил, что завтра будет делать моя родственная душа. Ничего. Пусто. Нуль. Её или пока нет, или вообще не будет, даже не знаю, что хуже. Подавленное настроение обоих длится с ещё неделю, пока не решает вмешаться мать, и у Пепы хватает совести раздавать выпечку на площади перед церковью и разносить настойки вместо Хульетты, не желающей выходить из дома, боясь ненароком встретить на улице Агустина, заодно помогая Бруно скрываться в горах и проходить домой поздней ночью, когда мама уже спит. К концу недели терпение доньи Альмы испытано достаточно, и она ловит выходящую за ворота с корзиной полной ареп Пепу. Забирает корзину.       — Я сейчас дам эти арепы Хульетте, пусть сама на площадь идёт. А ты живо приводишь домой моего сына-идиота, где бы он не шлялся, — отдаёт она даже не поручение — приказ. Бруно лежит в ложбинке в лесу, постелив под голову руану, и бормочет что-то своё о стае птичек, летающих над головой.       — О-о, команда туканов берёт реванш и близится к воротам соперников. Летит, летит, почти го-о-о… о нет, куда вы все разлетелись? Пепа? Что ты тут делаешь, ты мне игроков распугала?       — Мама сказала, привести тебя в Каситу. Блажь, которой маялся Бруно, быстро забывается, а лицо его резко бледнеет. По пути домой им встречается взволнованная Хульетта, и втроём на ватных ногах они переступают порог.       — Ну пришёл, неужели, — сперва встречает блудного сына Альма. — Пепа, можешь быть свободна, а вы двое, — смотрит она на Хульетту с Бруно, — за мной. Спальня матери — самая что ни на есть обычная комната, из доказательств волшебства здесь лишь Свеча на подоконнике, горящая уже шестнадцатый год, и Касита, сама закрывающая за ними дверь.       — Тебя который день носит где попало, Бруно, а ты, Хульетта, из дома носа не высовываешь. Я устала краснеть перед сеньором Альфредо, который ищет вас обоих, и перед горожанами, спрашивающими о вас! Вы можете объясниться? — Альма скрещивает руки на груди и ругает бесцеремонно. Даже молчи она, порицание в глазах заставило бы расколоться если не сына, то дочь. — Связано ли это с тем, что Нурия Гарсес видела вас у сеньоры Эстер?       — Хульетта не виновата, — подаёт голос Бруно. Так спокойно он говорит разве что, когда взбешен. — Я ей нагадал, потому что та старая карга довела её до слёз.       — Бруно Альберто! — Хульетта жмурит глаза из-за хлёсткого звука удара. У Бруно на щеке наливается кровью, краснея, след от материнской ладони. — В следующий раз подумаешь дважды, прежде чем так выражаться. Неужели тебя не волнует, что скажут в городе о нашей семье, если услышат?       — Мама! Не злись на Бруно, пожалуйста. Он пошёл туда из-за меня. Я… Мне казалось, я нашла свою родственную душу, и мы пошли к ней проверить.       — Нашла? — Брови Альмы поднимаются от удивления, и твёрдость в голосе теряется. — И из-за этого ты заперлась на кухне, как собака на цепи? Радоваться надо. Не всем так везёт, встретить предначертанного так рано.       — Я просто надеялась, что это не он. — Признание смущает Хульетту, и она опускает взгляд к дощатому полу. — Агустин Рохас. Он маленький, неуклюжий, нелепый, и мне стало дурно, когда он признавался.       — Рохас, значит. Он вас младше всего на четыре года. Да, сейчас мальчик глупо повторяет всё за отцом, но ты думаешь, ему навечно останется двенадцать лет? Вырастет, даже глазом моргнуть не успеете, а ты столько из-за этого убивалась? забросила обязанности в городе?       — Мама, но…       — Никаких «но»! Поверь, милая, — гладит она за щёку дочь и смахивает спрятавшиеся в уголках глаз слезинки, — это всё временно, и через пару лет яйца выеденного не будет стоить. Что тебе нагадал Брунито?       — Детей, — впервые Хульетта произносит это не со страхом и отвращением, а так, будто это что-то драгоценное, — трёх дочек.       — Ох, моя милая! — Мама прижимает её к сердцу и глядя в глаза говорит: — У тебя будут замечательные девочки, даже не сомневаюсь. Бруно, какое хорошее видение! Неужто тебе самому Эстер сказала что-то дурное? Почему ты сбегаешь в горы?       — Ни-че-го, — тянет он слога с плохо скрываемой злостью. — Она сказала, что меня ждёт ни-че-го! О трудном нраве сына Альма знает, но всё надеется, что он перерастёт, образумится. Педро был совершенно не такой, но, точно ей в наказание, внешне Бруно очень похож на отца, при этом по скверности характера опережает её саму. Она глубоко вдыхает, молясь, что до конца разговора он не доведёт её снова до крика.       — Что значит это ничего? Тот молчит да глядит на неё с вызовом.       — Бруно не совсем правильно выразился, мама, — отвечает вместо него сестра. — Сеньора Эстер посчитала, что раз Бруно до сих пор ничего не снилось, то у него просто пока нет родственной души.       — Пока нет?       — Она ещё не родилась.       — И ты тоже, что ли, Бруно? Тоже решил, что разница в возрасте — приговор?       — Это не четыре года, мама, — всё же защищается он, — это как минимум шестнадцать лет, и кто знает, когда она вздумает появиться на свет! Это может быть целая жизнь! Старуха меня ненавидит, не удивлюсь, если каждый раз, когда у кого-то будет рождаться девочка, на меня будут коситься.       — Ты преувеличиваешь, — качает Альма головой. — Никто тебя не ненавидит, и мужчины нередко бывают намного старше своих жён.       — Она говорит, во мне сидит дьявол.       — Так переубеди её! Упрямец выходит, хлопнув дверью; Хульетта смотрит на неё своими карими ланьими глазками и молча спрашивает разрешения; Альма кивает ей, и та выбегает вслед за Бруно. Ай, Брунито. Из-за него она поседеет раньше времени. * Амилькар Монсон умирает в шестьдесят семь лет: тонет пьяным в речке, одинокий старик, пропажу которого заметили лишь на второй день, а тело нашли на четвёртый. Пепа труп не видела, но Марисоль, сестра Рауля, который был среди тех, кто его нашёл по наводке Бруно, удтверждает, что тот весь вздулся, местами был синим, а в других зелёным; Пепе жутко это представлять, а ещё ей чуточку стыдно, — не по-христиански получается, — что на похоронах её вдруг настигает облегчение. Не накаркал братец. Пепе жутко даже представлять труп — а её брат с сестрой похожие ужасы видят постоянно, будь то в жизни, во снах или в видениях, поэтому она просит Феликса Москеру, семья которого держит больше всего овец, показать, как закалывают одну.       — Добрая ты, Пепита, — заверяет Феликс, уводя её со скотобойни по дороге к озеру, — и семью любишь сильно. Пепой и тем более Пепитой её, кроме семьи и подружек, называют лишь взрослые. Для всех своих прошлых ухажёров она была сеньорита Хосефа, а Феликс, кого она знала так-сяк, с порога зовёт её по-домашнему, ласково, и ей отчего-то приятно.       — Мамита говорит, что мне надо видеть что-то кроме кукурузных полей и танцев. И что смеяться много нельзя, так не положено.       — Как можно просить тебя не смеяться? — шутит он и отодвигает ветки рукой, открывая ей путь. — И, вуаля, прекрасное озеро, где почти никого не бывает! Присаживайся. Озером его назвать — много чести, скорее прудик, и то небольшой, воды ей по колено, не больше, но в полдень на него так красиво падают солнечные блики, что Пепе он кажется сказочным. Задумавшись, она произносит:       — Мне, кажется, это место снилось, Феликс. Феликс делает Пепу счастливой, даёт без вопросов ей овечью пряжу, когда она просит, а затем гордо и капельку по-детски размахивает вытканным ею Весёлым Роджером, и Пепа ребячится, целует его в щёку, называя «мой пират», и количество солнечных дней в Энканто, когда безо всякого дождя в небе сияет радуга, резко растёт. Может поэтому, а может из-за чего другого, но колонии пчёл тоже растут и всё чаще жалят одного и того же юношу.       — Ай, Агустин! Опять? — ворчит Хульетта, наспех оттряхивая ладони от муки и суя ему в руки бунуэльос. Пару лет назад он попросил у неё прощения, за то, что поставил в неловкое положение, и умолял дать ему шанс. Хульетта его дала с одним условием: подождать. Бежать от проблем, включая избирательную слепоту, она училась у настоящего мастера, — до сих пор, вон, бегает от матушкиных расспросов, — и шансы Агустина встретить её случайно на улице маленькие, но, если уж встреча произошла, она не делала вид, будто его не видит. Мама оказалась права. С годами он вытягивается в рост, возвышаясь над ней на голову, вместо слишком широких ему отцовских вещей одевается в жилет с брюками, пошитыми специально на него, и уже в свои шестнадцать лет выглядит почти что солидно, посерьёзнее Брунито в двадцать, так точно.       — Раньше, когда, вместо отрубленных голов и расплавленных пальцев, мне снились цветы да пчёлы, я так радовалась, — признаётся Хульетта с улыбкой. — А сейчас не знаю, что и думать.       — А я пчёл всегда боялся больше всего, — смутившись, Агустин продолжает откровение. — Пальцы мне ещё не отрезало, но пчёлы… Пчёлы вдоволь поработали. Двери Каситы ему распахиваются; его зовут на чашечку кофе, временами одного, временами вместе с Феликсом. Он не обманывается, отлично понимая, что донье Альме он не шибко нравится, это у Феликса получалось вскружить её в танце по праздником, а Агустина она скорее терпит, как неизбежное зло. Бруно радуется за счастье сестёр, искренне желает тем двоим удачи с его матушкой, и раз за разом заглядывает в своё будущее с одним и тем же вопросом. Его не прельщает идея быть связанным с младенцем, но мысли о сосущем одиночестве пугают его гораздо сильнее. В двадцать лет ему снятся лишь кошмары в зелёных тонах, а в его будущем неизменная пустота.