Помоги мне дышать

      

ТОГДА

      

      — Вы Чак Ширли? — требовательно спрашивает Дин.       — Вы Чак Ширли, автор книг «Сверхъестественное»? — дополняет вопрос Сэм.       — Может быть, — Чак неопределенно жмет плечами. — А что?       — Я Дин, а это Сэм, — представляет Дин себя и брата, а затем уточняет: — Мы Дин и Сэм, про которых ваши книги.              

***

             — Ой. Вы все еще здесь, — Чак морщится после выпитого залпом алкоголя и трет виски.       — Да, — недобрым тоном подтверждает Дин.       — Мне не почудилось, — тяжко замечает Чак.       — Нет, — снова подтверждает Дин.       — Я вижу этому только одно объяснение, — Чак вздыхает и качает головой. — По всей видимости, я Бог.       — Вы не Бог, — без промедления возражает Сэм.       — Тогда как вы все объясните? Я сочиняю истории, а они сбываются. Все очевидно: я Бог, — Чак разводит руками и с горечью добавляет: — Жестокий, безжалостный и капризный бог. Через что я заставил вас пройти! Взять хотя бы избиения и травмы…              

***

             — Лучше молчи и не дергайся. Будет хуже, — Сэм говорит веско и смотрит тяжелым взглядом.       — Ты просто обдолбался этой дрянью, — в сердцах выпаливает Дин. — Видимо настолько, что готов изнасиловать родного брата.       — Да кто тебя насилует? — Сэм сверкает глазами. Усмехается. Пробегает пальцами по возбужденному члену. Дин стонет.– Я тебя избивал и чуть не задушил, а у тебя на меня стоял. Серьезно, Дин? Изнасилование? Но если тебе так проще, чем признать очевидное, дело твое. Я переживу. Я ведь монстр.              

***

             — Это ты, дурья башка. Ты меч Михаила, — с превосходством бросает Захария. Продолжает снисходительно: — А ты решил, что сможешь сам убить Люцифера? Ты, вечно прячущий за тупой бравадой кучу комплексов и отвращение к себе? Нет. Ты всего лишь человек, Дин. Да и то одно название.       — Что значит, я меч? — требовательно спрашивает Дин.       — Ты оружие Михаила. Точнее, его вместилище, — поясняет Захария.       — Я сосуд? — неверяще уточняет Дин, наконец-то сообразив, что до него пытаются донести.       — Ты его вместилище. Вместилище для Михаила, — настойчиво поправляет Захария.              

***

             — Да, Сэм. Ты знаешь, кто я, — Люцифер кивает, говорит мягко.       — Люцифер, — с ужасом выдыхает в ответ Сэм.       — Тебя нелегко найти, Сэм. Сложней, чем кого бы то ни было. Вряд ли ты расскажешь, где тебя искать? — вопрос Люцифера риторический.       — Что тебе от меня нужно? — Сэм заставляет свой голос не дрожать.       — Благодаря тебе, — Люцифер склоняет голову в жесте благодарности, — я разгуливаю по Земле. Я хочу сделать тебе подарок. Ты получишь все.       — Ничего мне от тебя не надо, — яростно отказывается Сэм, не скрывая отвращения.       — Ты уж извини, Сэм, мне искренне жаль, но Ник, — Люцифер указывает на тело, которое занимает, — это чисто импровизация. Так сказать план «Б». Его тело с трудом меня выдерживает, того и гляди загорится.       — Куда ты гнешь? — настороженно уточняет Сэм.       — Как думаешь, — Люцифер встает и медленно подходит к Сэму, — зачем ты оказался в той часовне? Ты избранный, Сэм. Ты мой сосуд. Мой истинный сосуд.              

***

             — Блять, Сэм. Сэмми… — это почти скулеж. Дин признает свое поражение перед чувствами, но это и пугает его до усрачки.       — Тихо, — Сэм быстро втискивается обратно в машину и увлекает Дина в глубокий поцелуй. Видеть его таким растерянным и открытым Сэму непривычно. В груди пожар счастья от того, что Дин позволяет себе быть таким с ним, и только с ним. — Все будет хорошо, — фраза глупая, но промолчать Сэм не может.       — Дерьмо, — едва слышно выдает Дин. Откидывает голову на сидение и прикрывает глаза. — Ты хоть сам-то догоняешь, насколько это ненормально?       — Дин, я знаю, что я не могу и не хочу без тебя, — Сэм старается говорить уверенно и убедительно. — А с остальным мы разберемся. Вместе. Как делали всегда.              

СЕЙЧАС

             Чак залпом опустошает бокал. Вкус виски оседает на языке знакомой горечью. Листы бумаги летят на пол, отброшенные во вспышке раздражения. Чак ищет взглядом бутылку. Наливает себе еще порцию виски, когда находит ее на столе за компьютером. Пьет теперь медленно и бездумно смотрит на экран.       На рабочей панели бессчетное количество открытых файлов. Миры, миры, миры. Разные истории, схожие финалы. Они раздражают. Чак снимает очки, бросает их на стол и крепко жмурится. Признавать очевидный факт не хочется: ему скучно. Скучно в истории главного мира, скучно в историях других миров, которых он наплодил немерено в черновиках.       Дин, Сэм, Михаил, Люцифер, — главные герои историй не меняются. Меняются пути, которыми они идут к тому, чтобы исполнить свое предназначение. Меняются в большинстве своем ненаписанные еще финалы, разумеется, известные при этом создателю. Иногда внимание переключается на второстепенных героев, которые чем-то цепляют. Но, увы, надолго интерес это не оживляет.       Чак плюет на правила, когда виски в бокале заканчивается в очередной раз, берет бутылку и прикладывается прямо к горлышку. У него точно творческий кризис. Но это чушь. Не может у него быть никакого кризиса. Слишком много историй должны быть закончены. Он не знает, чем занять себя еще, если не творением. За возможность созидать он когда-то заплатил высокую цену — лишился сестры.       Виски стремится закончиться и в бутылке. Чак смотрит на шкаф, где есть еще. Хоть какое-то утешение. Разумеется, он не пьянеет. Но может опьянеть, если просто пожелает. Только и это скучно, скучно, скучно. Чак откидывает голову назад, оторвавшись от горлышка бутылки, и крутится на стуле. Признает, что даже вписывание в историю себя не развеяло скуку. Ее больше не развеивают ни неожиданные сюжетные повороты, ни разговоры с Джошуа, ни драмы героев, ни забавные моменты.       Чак отбрасывает бесполезную бутылку в сторону и поднимается на ноги. Виски немного выплескивается на ковер на полу. Чак отмечает это равнодушно. Ему не нужно щелкать пальцами, чтобы навести порядок. Видимо, поэтому он полностью равнодушен к бардаку, который его окружает в стареньком, но ставшем привычным доме.       Ему нужно вдохновение, нужен глоток свежего воздуха. Непонятно только, что может им стать. Конечно, он может сесть и писать любую из начатых историй дальше. Может начать еще сотню других историй. Но желанного удовлетворения это не принесет, как показывает практика. Нет огня, запала, восторга от того, что он создал. Это убивает. Заставляет думать, что как создатель он вовсе не так хорош. Мысль отвратительная и недопустимая.       Компьютер издает писк. Новое сообщение. Чак его не открывает. Ему нужен кураж. В голову лезут мысли, что можно попробовать что-то новое. К примеру, уничтожить пару-тройку миров. Их настолько много, что парой больше, парой меньше, не имеет принципиального значения. Он всегда может создать еще. Чак даже увлекается обдумыванием идеи. Воображение рисует жуткие и красивые картинки апокалипсисов. Скука не отступает. Чак зло выкидывает идею в корзинку для мусора в голове.       Мерить небольшую комнату шагами быстро надоедает. Чак плюхается на диван. Резко встает, когда что-то больно впивается в ягодицу. Это всего лишь пульт от телевизора. Чак смотрит на него с недоумением. От компьютера он отходит только затем, чтобы поспать, если не спит за ним, и телевизор, который в доме имеется, обычно пылится без дела.       Чак задумчиво хмурится. Тыкает в кнопку включения. Почему бы и нет? Ничего нового он, конечно, не увидит и не узнает. Но, может, какая-нибудь глупая реклама или фильм заглушат неприятные мысли в голове. Чак падает обратно на диван и бездумно переключает каналы, после того, как экран телевизора оживает.       Реклама кукурузных хлопьев, передача о жуках, порнушка, новый клип какого-то мальчика, похожего на девочку, черно-белый фильм о войне, — ничего не привлекает и не заставляет вспыхнуть даже искорку интереса. Чак машет рукой. В нее послушно влетает бутылка виски. Яркая картинка на экране цепляет внимание. Чак прибавляет звук. Надпись в углу экрана подсказывает, что транслируется реалити-шоу «Выживший».       Чак забывает про виски и задумчиво стучит пальцами по дивану, пока наблюдает за событиями на экране. Искра внутри вспыхивает неожиданно. Та самая, отчаянно необходимая и неуловимая до этого. Бутылка снова летит на пол, телевизор оказывается забыт. Чак бросается к компьютеру, криво падает на свой стул перед ним и лихорадочно разворачивает открытые файлы один за другим.       Сэм сказал «да» Люциферу, Сэм не сказал «да» Люциферу, Люцифер убил Дина, Дин пустил в Люцифера пулю из кольта, Дин убил Захарию, Михаил победил в битве, Михаил проиграл в битве, Люцифер поработил мир, — все кажется не тем. Чак смотрит на файл истории основного мира, но быстро отказывается от этой мысли. В главной работе на карту поставлено слишком много, чтобы затевать в ней рискованный эксперимент, который может не получить завершения, если он к нему остынет.       Чем привлекает очередной открытый файл, Чак не знает. Он внимательно пробегает глазами последнюю написанную страницу. Мир похож на основной, как и неисчислимое количество других миров, но отличается тем, что в нем Дин и Сэм планомерно движутся к тому, чтобы стать больше, чем братьями. Чак хмурится. О придуманном фанатами винцесте он, конечно, знает. Одна Бекки строчит его за десятерых. Но сам точно этого не писал. Здесь явно тот случай, где герои решили писать свою историю сами, право на что Чак всегда сохранял. Иначе скучно бы стало раньше.       Руки тянутся к клавиатуре. Идея, стихийно возникшая в голове, обрастает подробностями на ходу. Чак окончательно принимает решение. Хватает со стола очки, водружает их на нос и перемещает на стол новую бутылку виски. Он не знает финала, не знает, захочет ли довести идею до финала, но упускать миг вдохновения не намерен. Все равно перед ним лишь черновик. На экране появляется первое предложение.              

***

      Михаил открывает глаза, садится и пытается оглядеться. Солнце слепит. Это порождает недоумение. Михаил прикрывает глаза рукой. Он не понимает, с чего вдруг реагирует на солнечный свет по-человечески. Ощущения во всем теле странные. Михаил ловит мысль, что он вообще чувствует тело. Недоумение возрастает. И становится абсолютным, когда Михаил понимает, что так светить солнце может только в земном измерении.       Подняться на ноги удается только со второй попытки. Босые ступни тонут в чем-то мягком и сыпучем, и поймать равновесие получается не сразу. Нужна секунда, чтобы сообразить, что мягкое и сыпучее — это песок. Михаил ничего не понимает. Это незнакомое, чуждое ему состояние. Оно вызывает напряжение.       Вторая попытка осмотреться удается лучше. Глаза окончательно привыкают к яркому свету и не подводят. Михаил сначала не осознает, что видит вокруг, пытаясь перестроиться на ангельское зрение. Страх возникает, когда это не получается. Михаил сосредотачивается только на себе. Хочет выявить причину сбоя. Понимание, что вся его сущность сжата до размеров души и заперта в человеческом теле, повергает в продолжительный ступор.       Мысль, что это чья-то дурная шутка, кажется глупой. Ощущение нехватки чего-то важного заставляет определить, что требуется. Михаил делает вдох и вздрагивает. Страх превращается в ужас. Человеческое тело, человеческие реакции, очевидно, человеческие потребности, — все это ужасает. Как и отсутствие понимания, как так случилось.       Михаил концентрируется. Последнее четкое воспоминание связано с Небесами. Он заслушал доклад Захарии, отпустил его. Дальше — незнакомый провал. Михаил качает головой, глотает слюну. У него не случается провалов в памяти. Его природа не предполагает подобного. Но реальность беспощадна. Он неизвестно где и словно бы человек. Взгляд становится осмысленным.       Первое, что бросается в глаза, — большой водоем. Михаил предполагает, что это может быть океан. Он сам находится на суше. Открытие не проясняет ничего. По руке вдруг расходится боль. Михаил переводит взгляд на нее и с недоумением смотрит на какое-то насекомое. В голове мелькает догадка, что оно его укусило. Ужас усиливается. Он не должен и не может ощущать боль от укусов.       На сушу накатывает волна. Михаил едва подавляет порыв отпрыгнуть, когда она достает до его ног и омывает их. На мокрую кожу мгновенно налипает горячий песок. Михаил замечает, что ступни неприятно жжет. Мысль, что надо куда-то двигаться, толкает применить крылья. Михаил пытается. Тщетно. Он чувствует их будто фантомно, но воспользоваться ими не может. Тело почему-то начинает дрожать. Ужас достигает пика. Этого не может быть.       Кто во всем мироздании мог лишить его возможности использовать силу, запереть его сущность в человеческом теле, а его — в неизвестном месте? Михаил думает о Люцифере. Возможно, тот нашел способ, как сделать такое. Затем в голову приходит Гавриил. Он всегда был хорош в иллюзиях, которым Люцифер его и научил. И все же оба брата были слабее его. Михаил допускает, что дело может быть не в силе, а в хитрости. Объяснение все равно не удовлетворяет.       Стоять на месте кажется глупым. Михаил выбирает направление наугад. Идет в сторону каменных развалин, которые замечает неподалеку. Солнце припекает затылок и спину. Михаил сбрасывает куртку. Смотрит на нее с недоумением, когда она падает на песок. В чьем бы теле он ни находился, человек точно до этого был не здесь. Никому не пришло бы в голову надеть куртку, когда так жарко.       Горло пересыхает после нескольких минут ходьбы. Оставшаяся одежда — джинсы и футболка — сильно раздражает. Она неприятно трется о кожу, греет, хотя это не нужно, липнет к телу местами. Михаил думает о том, чтобы сбросить ее. Вспоминает, что у людей не принято ходить без одежды. А найти людей — первоочередная задача. Он должен понять, где он оказался и что происходит.              

***

      

      Сэм морщится раньше, чем открывает глаза. Кожа на лице и шее саднит и чешется. Сэм резко садится. Одного взгляда хватает, чтобы понять, что он сидит в высоком и густом кустарнике. Сэм моргает. И еще раз. Картинка меняться не хочет. Спутанные, усеянные небольшими темно-зелеными листьями, а местами и острыми шипами ветви окружают со всех сторон. Сэм рывком вскакивает на ноги.       Он соображает, что лицо явно исцарапано, откуда и неприятные ощущения, а затем вертит головой во все стороны. Незначительный просвет в зарослях привлекает внимание. Сэм идет к нему, активно работая руками, чтобы пробраться сквозь кустарник. Это все какая-то чертовщина. Сэм думает, что это может быть сон. Царапины на лице и шее жжет сильнее, когда кожу покрывает пот. Воздух жаркий.       Думать на ходу, продолжая воевать с густыми зарослями, получается с трудом. Сэм не сдается. В голове стучит мысль, что он не знает, где Дин. Она пугает. Сэм лихорадочно соображает, где он мог очутиться и почему. Он помнит встречу с Дином возле моста и молчание по дороге к дому Бобби. На этом воспоминания резко обрываются. Сэм трясет головой. Ерунда какая-то.       Кустарник заканчивается резко. Просвет выводит на пляж. Сэм открывает рот. Перед глазами, куда хватает взгляда, океан. Разного размера волны накатывают на берег одна за другой. Возле приличного размера валунов в стороне, неподалеку от кромки воды, копошится черепаха. Сэм думает, что царапины могут болеть и во сне. Потому что объяснений, чем это может быть кроме сна, в голове нет.       Сэм ловит слабую мысль об ангелах. Может, они закинули его куда-то, как Дина? На сухой рассказа о выходке Захарии Дин по дороге к Бобби расщедрился. Сэм стряхивает оцепенение, когда воображение рисует образ брата. Сэм понимает, что если Дин где-то здесь, его надо найти. Взгляд по сторонам не помогает выбрать направления движения. Зато Сэм замечает вдалеке человеческую фигуру.       Он не идет, бежит. Ноги вязнут в песке, который забивается в кроссовки. Сэм не обращает внимания. Он на бегу стаскивает с себя рубашку и жалеет, что не додумался сделать это раньше. В футболке жарко тоже, но все-таки на пару порядков меньше. Расстояние до замеченного человека стремительно сокращается. Это не Дин, брата Сэм узнал бы с любого расстояния, но это человек, которому можно задать вопросы. Сэм прибавляет скорости.       — Простите, сэр, — зовет Сэм, когда оказывается достаточно близко, чтобы оказаться услышанным из-за птичьего клекота, ветра и рокота волн. — Мой вопрос, наверное, покажется вам странным, но вы не могли бы мне подсказать, где я нахожусь? Я… — Сэм спотыкается в начале новой фразы, когда человек резко оборачивается к нему. Он так сильно похож на отца, каким тот был лет двадцать назад, что Сэм теряется. — Кто вы такой? — вопрос вырывается, заставляя забыть о вежливости.       — Сэм? — человек смотрит на него с изумлением.       — Мы знакомы? — спрашивает Сэм дрогнувшим голосом и ловит мысль, что, может, неизвестно куда забросили не только его, но и отца. Она абсурдна, но не абсурднее, чем вся ситуация. — То есть…       — Я Михаил. Как ты здесь оказался?       — Ми… — автоматически начинает повторять Сэм, но осекается. Невольно отходит на шаг назад. — Что? В смысле тот самый Михаил, который архангел? Какого черта? Это шутка? Я не знаю… проделки фокусника?       — Значит, ты тоже не знаешь, где мы и почему мы здесь, — спокойный ответ добивает.       Сэм думает, что еще немного, и он издаст истерический смешок. Информация в голове не укладывается. Совсем. Перед ним стоит кто-то, кто утверждает, что он архангел Михаил. Одно это отзывается напряжением во всем теле. Сэм глубоко вдыхает. Воздух тяжелый, влажный и от этого кажется липким. Вопросов в голове прибавляется. Сэм заговаривает:       — Ладно. Допустим, ты тот самый Михаил. И ты не знаешь, где мы находимся? Серьезно?       — Да. Боюсь, в данный момент я не могу воспользоваться своей силой. Я искал каких-нибудь людей, чтобы расспросить их.       — Что значит, ты не можешь воспользоваться своей силой? — Сэм моргает. В голове стучит мысль, что до него или до них с Дином снова добрался фокусник. — Подожди. Значит, ты архангел Михаил. Ты лишен своей силы. Ты не знаешь, где ты находишься и как сюда попал. Ты реально думаешь, что я в это поверю?       — Но я знал, кто ты, раньше, чем ты назвал себя, — резонно указывает Михаил и выглядит недовольным.       — И это ни о чем не говорит, — возражает Сэм. — Много кто знает, кто я. Например, фокусник. И сейчас я почти уверен, что ты и есть он. Не знаю, что за новая блажь взбрела тебе в голову, но…       Короткий вскрик мешает закончить говорить. Голос принадлежит Дину, в этом нет никаких сомнений. Сэм резко разворачивается в сторону, откуда прилетел звук, и вновь бежит, разом выкидывая из головы фокусника или действительно Михаила. Сейчас до этого нет никакого дела. Здесь Дин, и с ним, похоже, что-то случилось. Остальное не имеет значения.              

***

      

      Дин резко подскакивает, когда что-то сильно бьет его в лоб. Испуганная птица с длинным клювом тут же вспархивает в воздух и возмущенно клекочет. Дин машет рукой, чтобы отогнать ее как можно дальше. В сознание прокрадывается мысль, что никаких птиц около него вообще не должно быть. Дин резко поднимается.       В лицо ударяет порыв ветра и сноп соленых брызг. Рот приоткрывается в букву «о». Дин тупо смотрит на океан и усыпанный водорослями и полусгнившими листьями берег, на котором очнулся. В голове нет никакого объяснения, что происходит. Мысль, что это сон, Дин отметает сразу. Лоб еще болит от удара массивным клювом.       Лихорадочные попытки вспомнить, где он был до того, как, видимо, вырубился, приводят к тому, что в сознании появляется образ Сэма. Дин старательно не думает о том, что именно Сэм делает в воспоминании, и собирает события дальше. Они ехали к Бобби. Это последнее, что память выдает четко. Дин сжимает кулаки. С ними что-то случилось по дороге. Точно.       Дин срывается с места. Сэма надо найти. Они были вместе, а значит, могли оказаться вместе и здесь, где бы это здесь ни было. Дин идет очень быстро и думает, мог ли Захария придумать новый трюк, раз уж визит в будущее не сработал. Идей, что он должен увидеть на берегу океана, если это дело рук Захарии, нет. Дин признает, что и когда выглянул из окна в будущем, их тоже не было.       Берег заканчивается густой полосой деревьев. Дин останавливается и тупо рассматривает их несколько секунд. Скудные знания в биологии не мешают определить, что это пальмы. Память разражается картинками островов, виденными в интернете. Зачем Захарии запихивать его на какой-то остров — вопрос на миллион. Ответа нет. Дин злится.       Взгляд случайно цепляется за человеческую фигуру, лежащую под пальмой. Дин замирает, когда думает, что это может быть Сэм. Мысль отравляет. Сердце начинает колотиться чаще. Дин бежит. Разум сигнализирует, что комплекция не Сэма. Воздух наконец-то свободно проходит в легкие. Дин резко тормозит и бегло оглядывает средних лет мужчину с растрепанными светлыми волосами.       — Приехали, — бормочет Дин и присаживается на корточки. Встретить кого-то незнакомого он почему-то не ожидал совсем. Но после визита в жуткое будущее, который любезно организовал ему Захария, Дин не удивляется ничему. Он похлопывает мужчину по щеке, сначала слабо, затем сильнее. — Эй. Кем бы вы ни были, пора просыпаться.       Не слишком любезно, но Дину плевать. Ему нужно найти Сэма или убедиться, что того здесь нет. Осмотреться и сообразить, куда его или их занесла нелегкая, вторая по важности задача. Приведение в чувство незнакомцев не входит даже в десятку приоритетов, но укоренившаяся привычка помогать людям не позволяет пройти мимо.       — Какого?.. — мужчина резко сжимает его запястье и садится. Вертит головой. — Что за фигня?       — Чудный вопрос, — Дин растягивает губы в улыбку. Слабая надежда, что незнакомец что-нибудь знает о месте, тает, когда тот раскрывает глаза шире, подняв голову и увидев пальму над собой. Дин все равно брякает: — Дай угадаю, ты тоже не знаешь, как здесь очутился. Как тебя, кстати?       — Я Люцифер, — небрежно, но и горделиво бросает мужчина и спрашивает вновь, жестче прежнего: — Что за фигня тут происходит?       — Ага, а я Бэтмен, — хмыкает Дин, не особо удивляясь тупой шутке. Видел он от людей в стрессовых ситуациях и не такое. — Ну, ладушки. Я бы поболтал, но…       Несколько птиц налетают на них неожиданно. Дин вскрикивает, когда одна из них пребольно хватает его клювом за верхушку уха, и на рефлексах пытается прикрыть голову. Клекот оглушает, а перед глазами мелькают пернатые тушки. Дин невольно думает, что ангелы были не так и плохи.              

***

      

      Люцифер без колебаний складывает пальцы для щелчка. Большинство творений отца, за исключением мерзких лысых обезьян, вызывает восхищение, а некоторые даже трепет. Но наглых птиц хочется только уничтожить. Пальцы привычно щелкают. Не происходит ничего. Птицы продолжают атаковать его и Дина, чье присутствие вообще непонятно и необъяснимо.       В груди холодеет. Люцифер щелкает пальцами снова и снова. Слепой ужас пронзает все существо, когда так ничего не происходит. Одна из птиц кусает за щеку. Люциферу все равно, пока он не понимает, что чувствует боль. Ужас становится абсолютным. Непонимание, где он находится и почему не может воспользоваться силой, которая его суть, заставляет сжаться кулаки.       Долгие секунды уходят, чтобы осознать, что он собран в маленький комок вроде человеческой души и заперт в теле Ника. Ярость накрывает слепо и лишает рассудка. Только выплеснуть ее волной силы, которая сметет и отвратительных птиц, и Дина, не получается. Укусов на лице добавляется. Люцифер машет руками, стараясь отогнать пернатые тушки от себя.       Дин действует успешнее. Он размахивает палкой, которую подбирает с песка. Птицы поднимаются выше, но не спешат улетать и кружат над ними. Дин хватает какой-то плод, очевидно, свалившийся с дерева, и запускает им в воздух. Клекот, который и так режет слух, становится громче, но птицы наконец-то летят прочь. Люцифер с опозданием понимает, что их было даже меньше дюжины.       — Дин, — восклицание со стороны звучит настолько знакомым голосом, что птицы забываются мгновенно.       — Сэм? — с недоверием спрашивает Люцифер в воздух, хотя взгляд уже скользит по статной, поджарой фигуре и узнает ее.       — Сэмми, — в голосе Дина неприкрытая радость, и его почему-то очень хочется ударить.       Люцифер кривит лицо в гримасу, когда понимает почему. Присутствие Дина не только лишает возможности повлиять на Сэма и склонить его к согласию, чего Люцифер желает базово и в любых обстоятельствах, но и означает, что в одиночестве здесь останется только он. От вида крепкого объятия Дина и Сэма гримаса становится глубже. Люцифер без интереса осматривает мужчину, который стоит на шаг позади Сэма.       — Люцифер?.. — Сэм еще хлопает Дина по спине, когда наконец-то замечает его. На его лице проступает ужас. Люцифер чуть-чуть им наслаждается. — Как?..       — Погоди, чего? — Дин разрывает объятие мгновенно и неприлично открывает рот. Люцифер покровительственно и ехидно улыбается, когда Дин бросает быстрый взгляд на него, а потом требует ответа у Сэма: — Как ты его назвал?       — Дин, я… — Сэм забавно теряется. Все происходящее даже отвлекает от ужаса внутри. Люцифер склоняет голову к плечу, наблюдая. — Когда он явился ко мне в сон, он выглядел сначала как Джесс, а потом — вот так, — Сэм указывает на него рукой. Люцифер щурится, когда замечает, что пальцы Сэма слегка подрагивают. — Я…       — Люцифер? — голос мужчины, который пришел с Сэмом, исполнен удивления.       Люцифер никогда не слышал его прежде, абсолютная память, которая все еще при нем, не позволила бы забыть. Но в самой интонации есть что-то, что заставляет думать, что он знает обладателя. Люцифер кривится. Ему не откуда знать какую-то обезьяну, которую так называть необъяснимо получается с трудом.       Озарение приходит, когда Люцифер неожиданно понимает, что мужчина обратился к нему не с законным и положенным ужасом. За удивлением в его голосе крылось личное узнавание. Мужчина обратился так, словно они давно и хорошо знакомы. Люцифер смотрит во все глаза, не слушает, что говорит, хотя скорее вопит, Дин, все меньше понимает, что происходит, и невольно спрашивает в ответ с вызовом, который удачно маскирует любые другие чувства:       — Михаил?