не поймут

Карне всегда куда более шли ткани дворцовых одежд, нежели сладкозвучный златой доспех. Нет, конечно, доспех был красив — невозможно оспорить; как ни как — дар самого Сурьядэва. Нерушимая клятва оберегать своего сына, лучшая из защит, крепчайший панцирь, отличная ставка в игре, твое личное право не бояться ничего и никого, но всё-таки… Дурьодхана не любил долго вслушиваться в перезвон золота. Дурьодхана хвастливо восхвалял и в тоже мгновение беззвучно ненавидел золото поверх бледной кожи. Ведь. Если. Карна без доспеха — значит Карна не на поле боя. Значит где-то рядом (как иначе? он всегда рядом, если не в сражение). Значит сейчас — краткий миг мира, и можно не страшиться за жизнь (свою или чужую) и не быть наготове. Карна без доспеха, а значит они — вдвоём, вокруг нет врагов, и лишь серьги переливаются в свете медового солнца. Доспеха нет — есть их жизнь, и немного покоя. Карна без доспеха — кроткий, любящий аромат простых невзрачных цветов, не разбирающийся в хорошем хмельном, не умеющий наслаждаться роскошью. Обычный Карна — сын суты, сын Радхи. Каран — не сражающийся извечно с кем-то (хотя, ему такое в тягость, на самом-то деле). Хотя, конечно, пусть на Карне лучше уж будут хоть тысяча дэвовых панцирей, чем без доспеха вовсе. Хватило прошлого раза. — Дурьодхана… И всё так же плавно мягкие губы произносят собственное имя. Голос Карны не изменился: всё такой же сухой, словно бы блёклое солнце; гордый голос, жаркий голос, согревающий голос. Они стоят друг напротив друга совсем, как в тот день, с тем лишь различием, что вместо изысканной ко́сти колон и посеребрённых арок дворцовой арены меж ними ныне только уродливые стены «Халдеи». Между ними вновь небольшое расстояние: всего-то пару каких-то юг и кальп времени. И тринадцать шагов. Мало что изменилось в мире под солнцем: у него всё такой же знакомый ласковый голос. И взгляд у Карны — всё такой же. Каким его Дурьодхана запомнил: чистые лазурные глаза, в которых небо и вечность. Взор — дэва, и в тот же миг — взор смертного человека; взор, который узнаешь из тысячи, и в котором найдёшь то, чего не смогут увидеть другие. Тринадцать шагов не мешают наслаждаться бесстыдно чужими смеющимися глазами: Карна смотрит с улыбкой — это его особое приветствие тем, кого он любит. Карна в этом времени теперь всегда носит броню — даже в моменты спокойствия, даже под сенью «Халдейских» сводов. Броня и серьги — и больше никаких дворцовых одеяний. По его рукам растекается золото пластин, а не сладкозвучные шелка; колкий ошейник скрывает теперь шрамы, которых нет для иных, но какие навсегда есть для Дурьодханы. «Мастер» у них явно бестолковое создание, если променял красоту Карны на воинскую доблесть — стоило бы приодеть дитя Сурьядэва в роскошь узорных тканей, дабы подчеркнуть каждую черту чужого совершенства. А не давать Карне волю ходить среди мирных стен в боевом облачение… Однако даже так, даже в одном только доспехи и алом плаще, Радхея — его Радхея — прекрасен; он словно бы дальний восход. Впрочем, как может быть иначе? «Милосердная капля самого солнца, сошедшая с неба» — так о Карне говорили. «Капля солнца, что упала прямо в руки Дурьодханы» — так о Карне молчали. Кожа, цвета пепла. Такие же жёсткие, непослушные, вечно не прибранные волосы. Прямая спина, горделивые плечи, широкая смелая грудь. И извечно добрые глаза, голубые как беззвучное небо. Пленяющая красота, ставящая на колени любого… Карна неизменно великолепен. И знакомая улыбка его — затмевает миры. Между ними — тринадцать шагов. И молчание. Не то стылое молчание дворца, за которым кроется изящная клевета; а молчание, какое вырастает из понимания: безмолвие, когда просто не нужны слова. Дурьодхана истинно любит говорить, не зря же слова — величайшее оружие. Но сейчас хочется отдать право произносить какие-то ненужные приветственные речи Васушене. Губы того — тонкие и истерзанные — дрожат в желание что-то сказать, а редко такое бывает. — Значит, мне снова предстоит сражаться с тобой плечом к плечу, — тихая сладость речей Карны мешается с его вымученным взором; мешается с теми осколками сожалений, что мелькают в лучистых глазах — всего на миг, но ведь мелькают. Карна прилагает к распалённым камням на собственной груди ладонь. Он всегда повторяет этот жест, когда даёт клятву; словно бы обещает себе что-то, о чём вновь будет долго размышлять в ночи без сна. — Ты сейчас говоришь так, словно бы не хочешь этого, — Дурьодхана выдыхает с приглушённым смехом. Шелестящим, как сброшенная кожа змеи. Будь тут иные он бы не произносил таких слов. Не смел бы дать и намёка на сомнение в собственных правах на чужую дружбу. В полный голос бы смеялся, прокричал бы с улыбкой чужое-родное имя, прижал бы Карну к себе крепко, обняв за исхудавшие плечи. Показал бы всем, кому принадлежит Сурьяпутр. …но среди высоких холодных стен они остались вдвоём. Даже настырный ветер учтиво затих за широкими окнами. А если вдвоём — то нет смысла в шумных доказательствах. Они оба знают, что к чему. Знают то, чего не понять другим. Когда Карна опускает взор, его пушистые ресницы сверкают искристо среди седого света. Так необычно-обычно. Так небрежно и возвышенно. Радхея первым делает медленный шаг навстречу, и вновь среди тишины разливается его спокойный, палящий голос: — Твои поступки были… человеколюбивы, и всё же — всегда расчётливы, — ровный, не дрогнувший голос. Карна говорит прямо, без тени сомнений. Без попытки приукрасить то, что для него яснее дня. Хотя, сам Васушена всегда повторял, что красноречие — не тот дар, коим одарили его боги, но то было лишь скромностью аскета. Ведь слова его — всё равно, что стрелы: неизменно поражают сердце врага; и, иногда, сердце друга. Дурьодхана молчит. Ни кивает согласно, но и не отрицает трусливо. Спорить с Карной — для того надо быть вовсе глупцом. Сын Сурьи — всегда говорит только правду, причём говорит её с достоинством и честью, в отличие от иных. Дурьодхане не привыкать слышать упрёки от сына Радхи. Шаги Карны — тяжелы. Металл доспеха поёт вместе с поступью, а чужие слова продолжают плести узор. Собственным рукам становятся горячо, а среди ребер что-то тихо скребётся. — Непоколебимая сила, всегда пускаемая на достижение собственных корыстных целей, — и, кажется, что-то похожее на радушный смешок срывается неосторожно с пепельных губ. Красиво. Не хватает даже сил на обиду: неприятно, конечно, быть пристыженным, но, если в награду за подобные муки — чужие глаза и чужая лучезарная улыбка, то так тому и быть. Дурьодахана — стойкий в битве, так, что парой ранящих фраз его не одолеть. Тем более Карне, который каждый упрёк произносит слишком уж сладко для упрёка. С его губ капает солнечный мёд. — Ты мог быть братом для кого угодно… Ты мог влюбить в себя кого угодно. Однако, всё это — лишь в угоду собственной жадности. Карна затихает, и голос его гаснет огарком теплого у́гля. Теперь их разделяют три шага. Можно уловить родной аромат: густое светлое масло — возлияние солнцу. Хотелось бы сказать, что «их взгляды встречаются неосторожно»... Но это будет неизящная ложь. Дурьодхана не отрывал взора от лазурных глаз, от линии чужого лица, от изгиба шеи, от кистей рук. Опьянённо (как и всегда) всматривался в то, что принадлежало ему. Да, и Радхея — не лучше. Светлый взор Карны цеплялся за глаза Дурьодханы, за его дыхание, за его руки; проходился жарко по каждой линии тела, с каким-то особенным наслаждением задерживаясь на цветах у бедра. Они сплетались словами и взглядами крепче, чем рыдающий Шива переплетался руками с пеплом своей ненаглядной Сати. — Таким человеком ты был. Таким мужчиной ты был. Может, и не всегда, но всё же… Карна смолкает неспешно и лукаво. Ему ещё есть что сказать: немногословность — приятный морок, которым овеян его стан. Когда нужно говорить — сын Солнца способен обличить жёсткими речами всех кшатриев мира, и даже самих богов. Устыдить и унизить — Радхея это хорошо умеет. Но Дурьодхана в ответ на «серьёзные» речи только улыбается. Улыбается слишком радостно для того, кого снова отчитали, словно бы дурного мальчишку. — Что-то не по нраву? Всё-таки больше не хочешь быть на моей стороне, м? — собственный голос бархатно пряный. Весёлый. Дурьодхана изгибает бровь, разводя руки на манер жеманных танцовщиц в лёгких одеяниях. Сейчас он не зол и не полон нетерпения — играет с Карной ровно так же, как сам Карна играет с ним. Только им двоим понятная партия в кости: бросают неоднозначные слова и ещё более неоднозначные жесты; оба медлят в притворном желание не приближать неизменное. — Нет, друг мой. Нет, — Карна приглушённо и немногим самовлюблённо смеётся, кивая. Соглашается с самим собой, смиряясь с участью, которая его… точнее их двоих ожидает. Три шага таят, словно бы предутренний туман над рекой. Три шага — в которых запечатлён весь их мир. Руки Карны оплетают шею Дурьодханы медленно, пробуя прикосновениями на вкус. Бледные пальцы отводят ворот рубахи, и касаются с самодовольным трепетом — настойчиво, но нежно; умоляя о большем, но и намекая, что это «большее» эти славные сильные руки могут и сами взять, если отказать им. Ладони у Радхеи — жёсткие, иссушенные аскезами, испещрённые мозолями от тугого лука (или, скорее, теперь уж копья). Но оглаживают они с заботой. — Тигр среди царей, что я должен дать тебе в этот раз? Чем отплатить тебе теперь? — Карна произносит слова почти нараспев — будто бы звучит старая, забытая всеми песня. Он ухмыляется с хитрой наглостью, какая присуща лишь самым дерзким шудрам, и тянется всё ближе, прижимаясь грудью к груди Дурьодханы. Слышно его пылкое золотое сердце. Игривый Васушена — изысканное сокровище. И Дурьодхана почти сгорает от довольства знать, что лишь он один вправе услаждать свой взор подобным даром. — Перестань, — Дурьодхана снисходительно бросает. Отвечает с измотанной усталостью, какой всегда сочились его слова, стоило только Карне заречься о «плате». «Палата» — такая мелочь не интересует того, в чьих руках разгорается само солнце. Радхея покорно льнёт теснее, когда небрежно обнимаешь его за талию. Карне нравятся несдержанные, недозволительные объятия: «приятно быть согретым кем-то, когда сам ты — горишь» — чужое признание. Они походят на двух змей — белую, как выжженый день, и чёрную, как глубокая ночь — что обвивают друг друга; почти душат своим сплетением; и не знают, когда же стоит отпустить. Не знают, когда же настанет заветное «хватит»: прижимаются всё крепче, хватаются отчаянно друг за друга, дышат тихо и глубоко. Их объятия — малость. Но даже в такой малости Дурьодхана — алчен до безумного и страстен до смерти, а Карна — не лучше, если не хуже. Ведь знали бы только другие, что такое есть любовь сына дэва… Кто из них двоих ещё жертва «дурного влияния»? Кто бы ответил. — Я хочу всё того же, и ты сам прекрасно знаешь, чего именно, Радхея, — Дурьодхана ухмыляется с асу́рьей издёвкой, склоняясь к чужому лицу, шепча в самые губы. И Карна нетерпеливо тянется за его словами, ловит его дыхание своим. — «Нерушимой дружбы твоей?» — отвечая игрой на игру, Карна выдыхает тихо; и его голос – горячий. Взгляд Карны, взор его лазуревых глаз — извечно озорной в тот миг, когда рядом нет толпы. Когда между ними — лишь они сами. Васушена крепко обнимает за шею, словно бы не желая больше никогда отпускать из рук кого-то, кого считает своим. Поцелуи Карны — тоже всё те же: осторожное, теплое прикосновение губами к губам Дурьодханы; почти невинное. Радхея всегда оставляет право продолжить за своим раджей — он томительно прикрывает веки, отдавая себя. Доверяет и знает, что получит то, о чём просит. Разве можно отказать любимому другу? Дурьодхана отвечает на поцелуй.