не поймут

Дурьодхана спит крепко. Сегодня его ночь без кошмаров — хорошо. Такое бывает нечасто, даже если они вместе. Карна осторожно касается кончиками пальцев чужого плеча: крепкое и горячее, сильное и надёжное. Бронзовая кожа в сумерках отливает тёмным золотом. Прекрасный оттенок — глубокий, чем-то напоминающий теплый отблеск огней города в реке. Собственные бледные пальцы кажутся костной трухой поверх линий чужого тела. Хотя, «чужого» ли? Карне и раньше было трудно представить, что раджа, его герой, для него — «чужой»; а сейчас, после стольких лет ожидания, — тем более невозможно. Чужаком не может быть тот, кто лучше всех тебя понимает; лучше всех различает беззвучные слова твоего сердца. Васушена кротко улыбается своим мыслям, что приходят к нему неизменно на заре. Хотя, в этих землях ни зорь, ни ночей — нет. Однако, для него «заря» — до сих пор время, когда он пробуждается ото сна. Карна знает, там, откуда они родом — сейчас светает, начинается новый день; наступает рассвет, и пламя Сурьядэва окрашивает речные потоки золотом, согревая живущих. Хорошо знать, что Карну теперь тоже есть кому согреть. Долгая ночь подошла к концу, когда наконец-то разгорелся свет, знакомый и насмешливый свет, столь сладкий — слаще солнца. И пусть звучит подобное признание как святотатство против собственного отца — оно всё еще правдиво. Сын Сурьи не может лгать. Искренность чужой улыбки была ярче любых светил среди всех миров. А потому. Предутренний сумрак комнаты — больше не сумрак, одиночество среди пепельных стен — не одиночество. Волосы Дурьодханы — густые и такие непозволительно мягкие. Походят на лепестки цветов. Между пальцев они скользят с тихим шёпотом. Касаться их, пока раджа спит когда-то было подобие дхармы для Карны. Васушена тихо оглаживает нежные лиловые пряди, изредка прикасаясь к ним своими жадными губами — таковы его ничтожные радости. Блаженство их близости — в малом и ко́ротком, так, во всяком случае, было. Благо, теперь у Карны есть куда больше времени, чтобы наслаждаться всем тем, по чему так скучал. … хочется верить, что «много». Карна и в прошлый раз думал так же: изничтожить армии, поразить царства, кинуть всю Арьяварту к чужим ногам, натянуть тетиву лука покрепче, победить единственного врага, отказаться от своих прав на престол — и наслаждаться тем, что так любишь хоть до последнего вздоха. Но, увы. Последний вздох и последний взгляд были обращены вовсе не к Дурьодхане. Карна умер, не увидев того, кто был его солнцем, на прощанье. В этот раз будет по-иному, Васушена поклялся себе в том. Да, любит он давать клятвы… но у всех, даже у «святых», есть свои пороки. Порок Карны лежит перед ним, прекрасный и лицом, и телом, и сердцем (даже если сердце это — чернее смоли). Когда проводишь кончиками пальцев по линии чужой скулы — Дурьодхана забавно и мило морщит нос. Похож на кота — изнеженного и капризного, дворцового, а не с улиц Хастинапура. Кошек многие не любили: считали их предвестниками плохой погоды и адхармы; Радхея же любил оглаживать кошачьи гибкие спины; он верил, что прикосновения к кошкам принесут ему удачу и славу. Пока раджа спит прибывает среди мутных сновидений, Васушена прикасается с тихим трепетом к сильному телу — нахальная привычка, но что поделать? Он всегда был нахальным сыном колесничего. У Дурьодханы кожа — нежная, словно бы бутон лотоса, собственные ладони таят от чужого мягкого тепла. То́ всегда было странным: ведь раджа был закалён в боях, словно бы славный меч, не меньше самого Карны; его мастерству завидовали божества и люди. Руки Дурьодханы знали и труд, и борьбу; его тело немилосердно хлестал ветер… И всё-таки смуглая кожа неизменно была ласковой, источала тонкий цветочный аромат, будто бы никогда и не знала лишений. Карна тихо ухмыляется собственным размышлениям. Забавно, но немного отвык от того, что можно вновь думать о таких нужных мелочах, как чужой аромат или пряди лиловых волос. Столько времени прошло… Однако, руки свое дело помнят: касаются так, будто бы и не было между ними веков; пока касаешься — вспоминаешь неспешно не-ушедшее; воскрешаешь своими касаниями так и не-умершие. Столько всего вспоминаешь. К примеру, что поглаживать ласково смуглые плечи с обожанием — радость лишь для самых достойных. Обнимать восхищённо крепкие руки, когда пожелаешь — право одного только Васушены. Дурьодхана сегодня спит без кошмаров — и это редкая радость. Приятно знать, что первая их встреча здесь не омрачились горькими сновидениями, какие раньше бывали. Карна не смел забыть какие порой бывали их общие ночи; что́ обоим снилось. Как тогда тяжело бывало просто вздохнуть и жить после сна дальше. Особенно — Дурьодхане, которого наваждения и дурные знамения терзали нещадно. Васушене везло больше — кошмары бывали, но не часто… И не такие. Карна не смел забыть, а потому бесценное умиротворение Дурьодханы заставляло улыбаться. Наивно и доверчиво улыбаться — как улыбаются искренне дети, когда ещё не знают о том, как хрупко бывает счастье. Особенно хрупко для таких как они. Для которых счастье — быть вместе. Для которых счастье — это осуждаемое блаженство. Блаженство утраченное, растоптанное, сгоревшее, изорванное… И вернувшиеся. Теперь никто не нарушает их мира за закрытыми дверьми покоев, не заберёт времени между жаркой ночью и утомительным днем. Тихая улыбка ранит губы, стоит задуматься о том, что теперь даже не нужно куда-то уходить, пока Дурьодхана спит: теперь нет ни раздачи милостыни на заре; ни мучительных предрассветных аскез; ни юных служанок в опочивальне раджи, которым всегда было (отчего-то) так странно видеть Карну поутру в постели господина (а потому, чтобы не смущать их приходилось покидать покои заранее). И чему только тогда удивлялись милые дэви? Как будто у Васушены хоть раз был выбор не оказаться ночью в чужих покоях и в чужих руках. Выбора у Карны не было ни тогда, ни сейчас: первая встреча среди халдейских стен — а они снова сплетались из двух в одно. Утопали в поцелуях и влажном шёпоте признаний. Первая встреча — а они снова на одном ложе. Как мало меняется в мире под солнцем. Хотя, не то, что бы Радхее хотелось, чтобы что-то менялось: когда-то он сделал свой первый и единственный «бросок костей», как говаривал Гандхар-радж. Или же… «бросок» сделали за него. Не так важно. Бросок лишил его свободы, но одарил куда бо́льшим благом. Благословением, которое стоило проигранной партии. Благословение, ради которого можно снова сыграть, сделав ставкой свою жизнь и преданность. Ведь. Вновь нежиться в чужой прохладной и заботливой те́ни — изысканное удовольствие для дерзкого сутты. Разве можно отказаться от подобного дара? Нет. Дар этот стоит всех сожалений, какие будут вновь. Стоит тысячекратно всех кривых ухмылок в их сторону; всех угрызений ещё живой совести; всех непонятливых взглядов со стороны. Всех обвинений. Быть любимым, желанным и принадлежащим — пусть хоть снова отсекут голову в наказание. Точнее, попробуют отсечь. Дурьодхана что-то шепчет во сне, словно бы отвечая Карне на его путанные мысли. Изгибает немногим капризно брови, и лениво закидывает ладонь на бедра Радхеи. С его губ капают лотосовым маслом давно не звучавшие слова: — Друг сердца… И в этом вся их общая суть. Слова, которые оправдывают всё, что было. Слова, ради которых Карна сражался и ради которых готов встать на сторону своего раджи вновь. И вновь. И вновь. Ведь сердцу — не прикажешь. Ни своему, ни чужому. Васушена почему-то смущается, когда даже во сне Дурьодхана повторяет извечное «сердца». Он послушно смолкает в собственных мыслях. Молчит и больше не думает ни о чём. Прижимается ближе, переплетаясь ногами с ногами Дурьодханы. Кожа к коже, грудь к груди. Чтобы почувствовать, как бьётся пылко не-чужое беспокойное сердце.