Пронзительно

             Всё её существо — изменчивый поток, непостоянная форма и неустойчивый образ.       Нимона меняется каждый миг — цвет глаз, голос, эмоции, взгляды, предпочтения, она примеряет на себя пластиковые кольца и стальные наручи, пускает в пляс на дне озера, взлетает на перьях-парусах к звёздам, учится быть частью чего-то целого и находит себя новую, собирает из битого крошева миллиарда других созданий       но одно остаётся с ней навсегда, сцепившись с сущностью намертво: Нимона терпеть не может солнечный огонь светловолосых макушек.       До панической дрожи вдоль вихрастых сполохов, вонзаясь горечью в сплетение линий естества, впрыснутым ядом злости до корней памяти, что так часто исчезают во тьме времени — но эта боль остаётся с ней навечно, золотой нитью вшиваясь под кожу и глубже — туда, где берёт начало её существо, тайну которого она никогда не узнает.       Нимону льняные пряди волос — слепят росчерком старого пожара.       Предательством.       Болью.       Первым настоящим падением в темноту того, что прячется за огранкой её пёстро-яркого.       Первым зарубком-шрамом там, где прячется её тень — а поверх зашито стежком жидкого золота.       Чтобы помнила.       И Нимона помнит — волком смотрит на каждого, под маской веселья скалит острые зубы, спиной поворачивается только к кирпичным стенам, спит змеиными кольцами вокруг тёплых дымоходов, и больше никому не верит       но у Баллистера волосы — смоль.       Вороньи перья с прожилками серебра — лента за лентой переливаются чем-то привычным, в цвет её истинного образа, потоком обрамляют его лицо — открыто-мрачное, устало-болезненное, решительно-мягкое.       Нимона заглядывается — и протягивает ладонь.       У него всё — чистый чёрный: меч, доспех, тень, взгляд, жизнь.       Шестерёнки механической руки скрипят шёпотом, рассказывают о таком же предательстве — и на доске-не-убийств ласковым отблеском горит солнце — светлый мальчик, сшитый из тех же лоскутков, что и нитки поверх её раны.       Деревянный меч тоже бьёт больно — плоть от плоти, не так кроваво, не так драматично, но изувеченность оставляёт после себя исправно.       У Нимоны множится тянущая злоба под сердцем — к золоту волос, к слепому доверию, к повторению истории, снова и снова, каждый раз узнавание себя самой, как взгляд через отражение — эти параллели изводят её, рвут бумажные чешуйки агрессивной маски, заставляют проступать чернильными пятнами сожаление и сочувствие, вытесняют веселье и уверенность.       Ей не хочется, чтобы Баллистер смотрел на кого-то так.       Только на неё.       Глубиной бездны, бархатно-тёмным обволакивая, отражая огонь.       Но он отводит взгляд и снова ищет в толпе своего мальчишку-из-солнца — неблагодарного, слепого, бесполезного.       Предателя.       Нимона так же на пепелище выискивала золото прядей, умывалась слезами не-понимания, всё подбирала слова, чтобы объясниться — ведь не может же всё это взаправду? поднять меч против того, к кому спишь спиной? — но эта история так стара и так неправильна, она никогда больше не должна была прозвучать.       И вот сейчас — снова.       Падением домино задевает их по касательной, концентрирует горечь, надежду и боль под крышей их убежища — и Нимона хочет хватать его за руки, кричать громко-громко ему в лицо, звериным рыком и птичьим плачем, чтобы наверняка достучаться, осознанием вшить буквы золота поверх — тебя предали.       Не жди прощения, не проси извинений, не пытайся спасти то, что уже горит.       Посмотри на меня.       Нимона прижимает дрожащие ладони к его колючим щекам непривычно мягко, зарывается кончиками пальцев в смоляной шёлк, трепетно-долго заглядывет в дымчато-глянцевые глаза       и в этот момент бесконечно сильно ненавидит солнечные нити белокурых макушек, потому что в глубине его взгляда, такого внимательного и ищущего, — для неё места нет.