Пронзительно

             Всё перестаёт напоминать шутку, когда злодейское логово становится им убежищем.       Единственным спокойным местом, куда не дотягиваются удавки новостных лент — призывно-громкие заголовки, обжигающе-неоновые вывески с их лицами и клеймом чудовищ, жгучий комок сплетен и разросшийся информационный капкан, о котором не хотят забывать, продолжая множить и складывать длинные фразы обвинений и теорий, всё растягивая паутину над ними — сотни узелков и разветвлений, что только отдаляют от начальной точки, с которой всё началось.       Нимона включает блёклые лампочки гирлянд — взамен погасшим глазам-экранам, над которыми весь вечер напряжённо склонялся Баллистер, вытаскивая из пучины инфошума остатки того, что всё ещё может вернуть им надежду — но там чёрным по белому стелется только устоявшееся уже, втиснутое в историю, отпечатанное у каждого под веками.       Ненависть.       Они сидят тихо — убежище-ловушка, которую ревностно охраняет даже Нимона, не позволяя себе разгуливать по крыше на розовых лапах — она всё чаще в привычном-нормальном уже облике человека, к панцирю-маске которого медленно привыкает — только порой позволяет себе развалится на диване волчьим или кошачьим образом, подставляя ноющую от бездействия спину под ласковые пальцы.       У них задернутые шторы, опустошенные коробки и бумажные пакеты с украденной снаружи едой, длинные дни и остатки того, о чём они ещё не успели поговорить — не сглаженных углов становится всё меньше, острые темы теряют свои иголки, чернила на прошлом стирают свои границы, и Нимона всё чаще засыпает на диване рядом.       Просто потому что когда её ломает от кошмаров — Баллистер прячет её изменчивое тело в своих руках: одна — живая и тёплая, другая — скрипит самодельными детальки и скрывает за собой знакомое предательство.       Нимона не знает, какая из них нравится ей больше — но скользить пальцами старательно-нежно вдоль пересечения границы, где сходится гладкий срез плоти и холодное прикосновение стали — ей хочется бесконечно.       У Баллистера тогда глаза — тёмные-тёмные.       И отражают только её.       Они мучаются ожиданием момента, когда всё утихнет в достаточной степени для того, чтобы можно было дышать глубоко и строить планы на завтрашний день, но патрулей становится всё больше, добровольческие отряды множатся, а под кожей зудит настойчивое осознание того, что всё это — теперь их новая обыденность.       И нужно не ждать — а привыкать.       Нимона прячется в тени столько, сколько помнит свою жизнь — она у неё смазанная, рассыпанная ссохшимися страницами дней, в бо́льшей своей части ушедшая в туман памяти — и только огненными языками и дымчатыми кольцами горчит начало её пути, и ярко-тёплыми вспышками понимания светят последние недели.       Потому что когда Баллистер смотрит на неё так — с саднящей горло нежностью в глубине его глаз, с теплящимися углями улыбки, с пеленой горечи, от которой они не смогли уберечь друг друга, — Нимона впервые чувствует себя на своем месте.       Они натянутые струны и взвинченные пружины — в любой момент ждут незваных гостей, продумывают планы побегов, оставляют пути отступлений, — но иногда Баллистер садится на край дивана с усталостью человека, пришедшего домой после выматывающего дня; Нимона поднимает к нему глаза, откладывает любое дело, которым была занята — и тихо подступает ближе, потому что такие моменты слишком важны.       Он снимает доспехи — медленно избавляется от стального панциря и тяжёлого груза, перестаёт готовиться к следующему часу своей жизни, утончается на глазах, расслабляет плечи — и к металлической груде на полу отправляется своя-чужая рука — тогда Баллистер выглядит непривычно открытым, изувеченным, доверчиво распахнутым перед ней самой — такой же вывернутой наизнанку.       И Нимона подползает к нему впритык, взбирается на диван с ногами, горит нечеловеческим, но таким жарким взглядом, и сжимает его жилистую ладонь в своих пальцах — неожиданно мягких и дрожащих.       Баллистер отчётливо чувствует, как торопливым молоточком под её кожей бьётся поток насильно удерживаемой энергии, и на лицо его падает тень сожаления.       Им в клетке сидеть ещё бесконечно долго       Но когда он прижимает её к себе ближе — это перестаёт иметь значение.