Пронзительно

             Когда все вокруг видят тебя злодеем — ты и есть злодей.       Они произносят это дуэтом всего единожды, не повторяют навязчивой мелодией за завтраком, не намекают в небрежно брошенных осколках фраз, не напоминают друг другу словом и действием — но тень-осозание стоит за их спинами: у Нимоны она там уже давно, со времён первого предательства и первого же падения на дно собственной сущности, такой чернильно-тёмной и бесконечно опасной, состоящей, кажется, из потухших звёзд — вот где-то там, над левым её плечом, осознание горькой полу-правды о чудовищах и тех, кто с ними сражается.       Баллистер знаком с этой тенью совсем недолго — первый её всполох возник в момент, когда его собственная рука с рубиновым росчерком крови и металлическим блеском доспехов рухнула у его ног — да там и осталась.       А клеймо предателя повисло на нём тяжестью ржавых цепей, утягивая на дно, вниз по крысиным норам их правильно-неправильной сказки-не-для-всах — там его и встретила Нимона, привычная к подобному, но такая же уязвленная и колко-наэлектризованная оголённой проводкой, как и столетия назад.       Подала свою изменчиво-переменчивую, — но всегда протянутую к нему, — ладонь и обронила шёпотом запятнанный кровью план, с которым он не хотел соглашаться.       Но когда все вокруг видят тебя злодеем…       Баллистер честно прятал её клыки под собственной кожей, оставляя следы укусов и царапин только на своих плечах, когда она, обезумевшая от несправедливости и обиды, рвалась наружу, к огню и мести — тогда Баллистер утягивал её в кольцо рук, ронял быстрые поцелуи в её волосы и укачивал её болезненно-страшно дрожащее тело.       Сшивал нитками раны на её сущности, распарывая свои собственные шрамы.       Словами завязывал поверх её остро распахнутых губ узел молчания.       Прятал от всего мира — и мир от неё.       Пока каждый из быстрых силуэтов случайных прохожих кидал на него, — опустившегося плечи и голову, растворившегося в грязных улицах, но так похожего на ненавистное лицо с картинки, — подозрительно-брезгливый взгляд и отшатывался с презрением.       Кто-то останавливался с узнаванием — обнажал кровавую рану крикливого рта, сыпал угрозами и всеми самыми последними словами, вынимая их, трухлявых и червивых, из самой глубины оскорблений, трусливо не решаясь на что-то большее — пока Баллистер стоял и смотрел: молча и уязвленно.       Нимона тогда появлялась у правой-чужой руки, соскальзывала с его механических пальцев ящеркой, ощетинившись акульим оскалом на любого, кто рискнул их трогать — свободная от его влияния, озлобленная и неотвратимая, как лесной пожар, пьяная от чужого страха и боли, которую она причинила — и стеклянным шёпотом бросала:       — Попробуешь?       Баллистер пробовать не хотел.       Но когда все вокруг видят тебя злодеем…       Нимона не заставляет, не уговаривает и не подталкивает — она давно уже приняла это, облачилась в эту острую броню — ранящую с обеих сторон, но такую привычную.       Нимона дышит этим глубоко и спокойно, скользит по-звериному длинным языком по россыпи кровавых бусинок над верхней губой, улыбается зло-радостно в пустоту — но падает в мягкую глубину диванной обивки с истинным удовлетворением.       Вынужденная мера, которая приносит удовольствие — почему нет?       — Так почему нет, Баллистер? — Нимона спрашивает с правдивым любопытством, готовясь выслушать длинную историю о чести и справедливости, но тёмный-рыцарь-не-предатель сжимает механическую руку в кулак — и бросает в окно впервые-озлобленный взгляд.       Баллистер и сам уже не знает — почему?       Ведь когда все вокруг видят тебя злодеем…       Рукоять меча лежит в руке по-родному, хоть и несёт она что-то незнакомое.       Страх.       Непривычный — чужой, а не его собственный.       Его становится так много там, где до этого была ненависть, а до неё призрение, а до неё зависть — этот путь с ним на самом деле очень давно, эта тень за его спиной с момента мечты, о которой он неосторожно сообщил их миру-не-для-всех.       Баллистер расправляет плечи, темнеет лицом, — заострённый контур, — и сам протягивает ладонь — Нимона смотрит на неё восхищённо, обхватывает своими переменчивыми пальцами и становится рядом — наконец-то.       Чуть позже она будет скучать за тем Баллистером, который хватал её за плечи и просил остановиться, который вместо взрывов и маленьких-личных революций доставал им пиццу и включал что-нибудь из личной коллекции, который смотрел в глаза врагов с щемящей грустью, а не с горящей яростью.       Но когда все вокруг видят тебя злодеем

ты и есть злодей.