Глава 14. Часть 1. Хлебные крошки и яблочные косточки
26 ноября 2023 г., 06:03
Sometimes the greatest journey is the distance between two people. «The Painted Veil»
Первые рассветные лучи несмело пробивались сквозь шторку на узком окне. Крались в тишине спальни короткими, но решительными шажками. Дальше, дальше, дальше. Сперва подсветили шершавый дощатый пол, затем сероватые стены из плотной парусины, пока не добрались наконец до металлической спинки старомодной кровати. Мелкие пылинки, всего пару минут назад совершенно неразличимые в сизом сумраке, закружились в одном им известном танце. Их слаженный, но причудливый ритм сбивал гулявший по палатке сквозняк. Если бы Гермиона огляделась сейчас по сторонам, то вспомнила бы уютный дом своей бабушки. Почему-то именно там, а не у родителей или в Хогвартсе, она так любила по утрам следить за узорами, что рисовало летнее солнце через трафарет белого кружева занавески. Но она не огляделась. И не вспомнила. Слепо уставилась в потолок, не замечая никого и ничего вокруг. Пару часов назад, когда камин на заброшенном маяке почти погас, сохранив за кованой решеткой лишь слабое мерцание остывающих углей, она отчетливо поняла, что действительно готова идти до конца. И пойдет. Куда бы ни позвала ее война. Гринготтс, Албания, Северный полюс. Плевать. Это решение далось ей столь легко, будто выбора как такового и вовсе не существовало. Она плыла хлипкой лодочкой по реке жизни. Царапала дно о подводные камни, черпала бортом ледяную воду, но неизменно следовала течению. И Албания стала очередным его поворотом. Неожиданным, да, но естественным. Сотворенным природой. Поворот этот ощущался правильным. Однако в окутавшем каменистый остров тусклом лунном серебре многое выглядело иначе, чем в пронизанной ярким солнечным золотом палатке. В комнате было безмятежно тихо, и расслышать размеренное глубокое дыхание, что доносилось с соседней кровати, не составляло труда. Там спал ее лучший друг. Единственный близкий ей человек помимо мамы с папой. Человек, который ни о чем не подозревал. Ни о двух крестражах в своей душе. Ни о помощнике, что годами прятался в тени двух хозяев. Ни что скоро снова останется один. На этот раз, возможно, навсегда. Скрывать правду, ее часть или полноценно врать давно вошло у Гермионы в привычку, но теперь речь шла о действительно большой лжи. Крупной рыбе. И чем светлее становилось вокруг, тем тоньше казалась еще вчера абсолютно непоколебимая уверенность в правильности сделанного ею выбора. А ведь он был правильным. Или нет? Минувшей ночью она покинула маяк следом за Снейпом. Спустилась по винтовой лестнице, чарами заперла тяжелую дверь и медленно, словно нарочно не торопясь, подступила к причалу. Там, в паре шагов от поскрипывающей в такт волнам деревянной пристани, они договорились встретиться через пару дней. Он пообещал сообщить ей когда, она согласилась подождать. Потом обсудили детали, почему-то усиленно избегая друг на друга смотреть. Снейп собирался подготовиться. Выведать чуть больше о лесах, где до войны обитал Волдеморт, и, что было не менее важным, скрыть собственное отсутствие. О том, как, он предпочел не распространяться. Но вскользь бросил, что в поход лучше отправиться во время пасхальных каникул. Гермиона не спорила. Тихо надеялась, что цель по-прежнему оправдывает неуклонно растущие в цене средства. Когда она, любопытства не сдержав, поинтересовалась, как долго им придется пробыть в Албании, Снейп ответил, что от одной до двух недель. Однако наверняка не было известно даже ему. Да и откуда? Гадать на кофейной гуще он, как и она, не умел. А если бы и умел, вряд ли поверил бы в силу коричневых разводов на дне пустой фарфоровой чашки. Гермиона молча кивнула, соглашаясь вновь. И чувствуя, как порывистый морской ветер жадно треплет волосы, вдруг поразительно четко осознала, что ее ждет. По спине скользнул липкий холодок. Одно дело отправиться в Гринготтс. Совсем иное — на неделю или две исчезнуть в диких, проклятых лесах. Вдвоем. С совершенно чужим человеком. Чужим ли? Мысль эта порхнула мимо ночным мотыльком, и Гермионе сделалось не по себе. Но не от путешествия, что четко маячило на горизонте, а от того, каким неправильным ощутилось одно это слово. Неуместным. По отношению к Снейпу неприемлемым. Чужой. Он давно не был для нее чужим. Неужели она этого не замечала? Нет. Не замечала. Вплоть до сегодня. Замерев между белеющей на фоне темно-синего неба заброшенной птичьей обсерваторией и старой, покосившейся пристанью, Гермиона впервые приметила внутри какую-то странную, но при этом естественную привязанность. Должно быть, он стал ей по-своему дорог. Так, как один человек может быть дорог другому. И тревожно было вовсе не из-за него. А за него. Прощание получилось скомканным. Пронизанным неловкой недосказанностью. Снейп пристально изучал ее, она догадывалась. И не удивилась бы, встретив в собственном разуме незваного гостя. Возможно, истолковав ее скованность по-своему, он ждал, что она струсит, сбежит. Или успел пожалеть о спешно принятом решении сам. Кто знает. Ни одна из потенциальных причин его подозрительности не радовала. Гермиона не хотела, чтобы он считал ее слабой. Или малодушной. Разочаровывать его она не хотела тоже, и потому, прежде чем переместиться в лагерь, повернулась к нему лицом. Робко, снизу вверх, заглянула в черные глаза, без слов говоря, что не подведет. Справится. Но в ответ ничего не получила. Впрочем, так было даже лучше. Его в ней сомнение укололо бы между ребер острой швейной иголкой. Проткнуло бы легкое. Эмоциональный пневмоторакс. А так можно было представить, что никаких сомнений нет. В лагерь Гермиона аппарировала, улыбаясь. Но это было ночью. А потом наступило утро. И почему-то именно сейчас, на рассвете стало донельзя ясно, что месяцы двойной игры действительно раскололи ее жизнь надвое. На черное и белое. На две противоположности, которые были ей по-своему важны. Та, что существовала при свете солнца, хранила Гарри. Его тепло. Их дружбу, что вопреки паре глубоких трещин по-прежнему оставалась для Гермионы наиценнейшим сокровищем. Она любила его и любила сильно. Та же половина, что оживала под серебряной луной, не несла ни дружбы, ни тепла, ни любви. Но что тогда? Почему она дорожила ею не меньше? Кто знает. Каждое свое решение, включая последнее, Гермиона неизменно оправдывала желанием победить в войне. Ради победы она работала со Снейпом. Ради победы помогала ему. Ради победы лечила, ради победы терпела, ради победы прощала. И это было правдой. Но всей ли? Или существовало что-то еще? Слишком много вопросов, ответов на которые у нее не нашлось. Сон развеялся прибрежной мглой, голова гудела ульем, и Гермиона на цыпочках, стараясь не шуметь, выскользнула в гостиную. Накинула толстовку, обулась и медленно побрела к кромке воды, надеясь, что свежий воздух поможет усмирить непогоду внутри. Следом за бурей, пощадившей пристань на их со Снейпом островке, ветер утих, и море вот уже несколько дней подряд пестрело слабой, полусонной рябью. В укрытой скалами бухте было так спокойно, что у Гермионы сжалось сердце. Мир вокруг будто давал ей знаки. Сиди на месте. Не делай глупостей. Не высовывайся. Сказать просто. Сделать куда сложнее. Обхватив себя руками, она не отрывалась от розоватой линии горизонта. Неприятное, щемящее чувство в груди переросло в совершенно отчетливое убеждение, что по возвращении из Албании никто и ничто прежним не будет. Если им вообще посчастливится остаться в живых. Гермиона шумно вздохнула. Горло обожгло льдом не успевшего прогреться утреннего воздуха, галька под ногами сердито зашелестела. Она тоже советовала не дурить. Не рисковать. Она считала, что Снейп справится и один. Справлялся ведь как-то столько лет, ну зачем ему вдруг понадобилась союзница? Затем, — шепнуло море. Нет. Здесь ей покоя не найти. Поведя плечами от охватившего изнутри холода, Гермиона вернулась в палатку, где, спрятав лицо в ладонях, застыла посреди пустой гостиной. — Не время хандрить, Грейнджер, — пробормотала она. Вышло сдавленно, глухо. — Говорить сама с собой — тревожный звоночек, — раздалось из-за спины. Встрепенувшись, едва не подпрыгнув на месте, Гермиона обернулась. Нарушитель ее уединения как ни в чем не бывало подслеповато щурился да протирал подолом мятой футболки очки. Захотелось чем-нибудь в него метнуть. — Гарри Поттер, я тебя убью! — воскликнула она. — Ты меня до смерти напугал! — Прости, — явно не постигнув истинный груз своей вины, зевнул он. Но, ход ее мыслей, похоже, уловив, предусмотрительно стащил подушку с ближайшего к Гермионе кресла и прижал к животу. Хмыкнул: — Не догадывался, что ты такая трусиха. Запомню на будущее. Потеряв шанс на заслуженное возмездие, она надулась. — Радуйся, радуйся, — проворчала Гермиона. — Но советую впредь быть осторожнее. А то было бы у меня под рукой что-нибудь тяжелое… Книга, например. Все могло закончиться плачевно. — Ну, учитывая твою природную ловкость и меткость, — нагловато ухмыльнулся Гарри, — бояться мне особо нечего. Это был удар ниже пояса. — Ах так! — В один шаг Гермиона подлетела к дивану, подхватила с него небольшой валик и замахнулась. — Вот! Поделом тебе! Выронив подушку, Гарри вскинул ладони, капитулируя. — Сдаюсь! Твоя взяла! — И, не выдержав, тут же согнулся пополам, смеясь. — Умоляю, не бей, как Малфоя! Луны с нами нет, кто мне нос потом вправит? — Уж точно не я. — Гермиона подбоченилась. — Будешь выделываться, получишь кривой клюв на всю жизнь. — Ага, как у Снейпа, — просипел Гарри, вытирая слезы. — Нет, спасибо, я пас. Чувствуя, как под ребрами становится чуточку менее тесно, Гермиона прыснула. — Нормальный у него нос, не утрируй. — Нормальный. Для птеродактиля. Она закатила глаза, Гарри ее выражение лица отзеркалил. — Пора завтракать, дезертир. — Отбросив валик обратно на диван, Гермиона подала ему руку. — Слушаюсь и повинуюсь.***
Прихватив по кружке горячего чая, они отправились к морю. Апрельское солнце мягко грело. — Как твоя рука? — дождавшись, пока Гермиона устроится на валуне, спросил Гарри. — Получше? — Да, все хорошо. — Она невольно натянула рукав свитера до костяшек пальцев. — Обычный ушиб. Поскользнулась, упала, неудачно приземлилась. С кем не бывает. Ты сам вон мою поразительную ловкость приметил. Он ухмыльнулся. — Что есть, то есть. Но я правда рад, что обошлось. А то позавчера ты выглядела паршиво. — Спасибо, — звонко рассмеялась Гермиона. — Очень мило с твоей стороны. Не подозревала, что ты прирожденный мастер комплиментов. — Да я не в том смысле, — с досадой, без тени веселья, отмахнулся Гарри. — Просто мне показалось, что тебе хуже, чем… — Помедлив, взлохматив черные волосы, он добавил потише и немного смущенно: — Я волновался. Наклонив голову к плечу, она посмотрела на него с теплом. — Не стоило, но спасибо. И спасибо, что помогал мне целый день. Я без тебя и сэндвич не слепила бы. Гарри кивнул застенчиво, будто искренне считал, что благодарностей не заслуживает. — Раз ты в порядке, то по какому поводу тогда хандра? — сделав большой глоток, как бы невзначай поинтересовался он. Черт. Невнимательный, говорите? — Хандра? — старательно удивленно уточнила Гермиона. Ладони предательски взмокли. — Какая хандра? — Ну, сегодня утром ты… это… Я расслышал. Типа хандрить не стоит. Я решил, что это из-за руки. Больно, вот и грустишь… Но если дело не в ней, то в чем тогда? Отвечать не торопясь, Гермиона задумчиво барабанила подушечками пальцев по боку чайной кружки. Врать становилось сложнее день ото дня, а правду было не открыть. Но можно ведь начать и с полуправды. — Да ни в чем… Вроде… — осторожно, прощупывая почву, протянула она. — У меня плохое предчувствие, но я не могу различить чего именно… Такое… Тревожное. — Предчувствие? — недоуменно повторил Гарри. — С каких пор ты веришь в предчувствия? Тебя Трелони покусала? Явно довольный собой, он сыто хохотнул, Гермиона вымученно улыбнулась в ответ. — Да я и не верю… Это правда странное ощущение, даже описать его толком не могу. — Она устало потерла веки. — Но ты спросил — я ответила. Как есть. — Ладно. — Гарри повернулся к морской глади. Словно почуяв, что надоедать с расспросами сейчас не стоит. — Захочешь поговорить — я живу вон в той палатке. Маленькая спальня, кровать слева. Не отрываясь от уже четкой линии горизонта, Гермиона шепнула: — Спасибо.***
Забавно устроен человек. Когда он чего-то очень ждет, время обращается нугой. Тянется, тянется, тянется. А когда впереди его караулит нечто тяжкое, возможно, нежеланное, пролетает мимо чертовой Молнией. Следующие дни унеслись в никуда той самой Молнией. Ночами Гермиона крепко спала, не видя ни снов, ни кошмаров, но на рассвете поднималась с постели разбитая и вымотанная донельзя. Будто и вовсе не смыкала глаз. По утрам, сидя с чашкой чая на берегу и вяло болтая с Гарри о прочитанном накануне, она глубже и глубже погружалась в собственные раздражающе рассеянные, бессвязные мысли. Ответы ее нередко звучали невпопад, вызывая полные удивления взгляды. Их Гермиона не замечала. Ну и кто из них двоих был невнимательным? Поздними вечерами, оставаясь одна, она перебирала вещи из расшитой бисером сумочки. Размышляя, что возьмет с собой, а что оставит здесь, в лагере. Скорее отвлечения ради, а не готовясь, потому как Снейп велел ей лишь одеться поудобнее, заявив, что об остальном позаботится он. Но уходить с пустыми руками представлялось ей недальновидным. Это привлекло бы ненужное внимание. Итак, сбегая от реальности, которая пугала своей неопределенностью до умопомрачения, Гермиона уцепилась за вещи, как за якорь. Упорно игнорируя внутренний голос, который неустанно твердил о том, что перекладывать барахло из стопки в стопку бесполезно. Полезно было бы поговорить с Гарри. Но она трусила. Трусила так, что возникло отчетливое желание наведаться в Хогвартс и спросить у чертовой Шляпы, чем та думала, отправляя ее на Гриффиндор. Уж точно не головой. Впрочем, права судить других, будь то шляпа или человек, Гермиона за собой не признавала. Сама она навык мыслить здраво умудрилась растерять напрочь. Зато когда отведенное Снейпом время истекло, к походу она была готова. Поправила старый рюкзак Рона чарами незримого расширения, сложила в него книги с одеждой. Практичной, удобной, закрытой. Дело оставалось за малым. Рассказать все Гарри. Однако от ощущения неизбежности их разлуки ее мутило. И она молчала. Одним из вечеров, когда дела были сделаны, а сон никак не приходил, Гермиона, обхватив колени руками, скрючилась на диване и отрешенно таращилась на свою сумку. Не мигая, вглядывалась в мягкие отблески бусинок. Они завораживали. Чем-то напоминали огонь камина на маяке. Наверное, она просидела бы так очень долго, возможно, до утра, но тут монета в заднем кармане ее джинсов нагрелась. Прекрасно зная, что за весточка поджидает на золотом ребре, Гермиона неохотно, нарочито медленно выудила галлеон. «Послезавтра на маяке. Уходим в пятницу». Стука ее сердца было бы вполне достаточно, чтобы перебудить добрую треть побережья. Дура, дура, дура… Дура! Дотянула. Довольна? У нее было полно времени, а теперь осталось каких-то жалких четыре дня. Ладони взмокли, вдоль позвоночника пробежал гадкий холодок. Гермиона дергано повела лопатками, спрятала монету обратно и, шепотом ворча, с двойным упорством взялась за сотую проверку рюкзака. То ли надеясь, что это нудное, монотонное занятие поможет упорядочить кашу в голове, то ли попросту прячась. Не вышло. И к рассвету, когда руки перестали слушаться, а веки начали слипаться, она позволила себе минутку слабости. Свернулась клубочком, прикрыла глаза. Собираясь подремать час, не больше. Совсем чуть-чуть. — Гермиона, подъем, — грубо потряс ее за плечо Гарри. Она попыталась укрыться, но ее лучший друг оказался той еще занозой. Оттолкнуть или натянуть одеяло повыше не получилось, и, издав жалобный стон, Гермиона, сдаваясь, перекатилась на спину. — Гарри? — щурясь от теплого солнца, промямлила она. — Чего тебе? — Ты меня спрашиваешь? Я-то в спальне ночь провел. Как положено, — нахмурился он и выплюнул: — Гермиона, ну какого черта? Что с тобой творится последние дни? И не ври, что ничего. Я не слепой и не тупой. Чертова трусиха. Разумеется, внутренний голос был тут как тут. И, разумеется, возразить ему ей было нечем. Вздохнув, Гермиона неуклюже села. Поморщилась от того, как затекшую руку пронзило парой десятков иголок, и выудила из ворота свитера тонкую цепочку. Кулон качнулся маятником, Гарри проследил за ним как зачарованный, а она набрала в легкие достаточно воздуха и принялась за историю, которую придумала на маяке. Когда, приткнувшись виском к оконной раме, разглядывала танцующую на волнах серебряную кляксу луны. Историю, которую, занятая бесполезными метаниями, да еще более бесполезными сборами, отшлифовать так и не успела. — Это из-за моих родителей. Я… В общем, помнишь, я говорила, что спрятала их в безопасном месте? Гарри кивнул. Между бровей его залегла морщинка. — Я окружила их дом защитными заклинаниями и привязала к этому кулону, — продолжила Гермиона. — Недавно они сработали. — И что это значит? — Да что угодно, — ответила она абсолютно искренне. Подвеска была ее маячком. А маяк либо светит, либо нет. Выяснить, почему он погас, можно лишь поднявшись по винтовой лестнице к прожектору. — Кулон дает сигнал, однако разобраться, что именно произошло, отсюда невозможно. Вполне вероятно, ошибка, сбой. Чары не обновлялись более полугода. Но есть и риск, что маму с папой нашли. Гарри молчал минуту или две, наблюдая за зайчиками, что пускало по комнате золото. А затем, подняв глаза к Гермионе, тихо спросил: — Ты хочешь к ним? Она медленно, но четко повела подбородком из стороны в сторону. — Нет. Просто переживаю. Это же мои родители, понимаешь? Придвинувшись поближе, он шепнул: — Давай пойдем вместе? Прям завтра? Что-то под грудиной скрутило почти болезненно, и минусы непроработанной толком легенды всплыли на поверхность воды тушкой дохлой рыбины. От вида ее белого брюха Гермиону едва не вывернуло. У нее и мысли не возникло, что Гарри предложит отправиться в Австралию вдвоем. А ведь это так логично. Как минимум для тех, кому известно, что такое настоящая дружба. Она, похоже, себя к этой категории людей причислять права не имела. Язык скреб по небу куском сухой наждачки. Гермиона, морщась, сглотнула. — Нет, — просипела она и потупилась. — Это опасно. Вдруг их правда нашли, и это ловушка? Оно того не стоит. Твоя жизнь слишком ценна. По-прежнему зажатая в пальцах цепочка начала множиться калейдоскопом, от ощущения влаги на щеках сделалось тошно вдвойне, а когда Гарри мягко приобнял ее, внутри всколыхнулось безотчетное желание его оттолкнуть. Не потому, что он сделал что-то не так. Нет. Не он. Она. Она не заслужила его поддержки. Его заботы. Ничего из того, что он мог и старался ей дать. С каждой новой ложью Гермионе было хуже и хуже. Грязно. Мерзко. Но раз за разом возникала глупая надежда, что все. Она на дне, дальше спускаться некуда. Теперь точно станет легче. Но то, что издалека выглядело конечной станцией, на деле оборачивалось обычным залом ожидания. Всегда найдется низина, в которую можно упасть. Или чертова Марианская впадина. — Не грусти, — робко позвал ее Гарри. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно. — Что? — Гермиона скривилась от звука собственного голоса. Хриплого, наполненного горечью, но не о семье. — Ничего тут не сделаешь. Они там, я здесь. Подхватив ее ладонь, он переплел их пальцы. — Придумаем. Сморгнув соленую пелену, она поняла, что еще никогда в жизни не считала себя действительно плохим человеком. Ну что же. Все когда-нибудь случается впервые.***
Утро выдалось хмурым. Небо застлало белесыми, полупрозрачными облаками, и Гарри с Гермионой, застыв у кромки воды, отрешенно следили за парящими над серо-синей морской гладью чайками. Молча. А когда ветер усилился, сгоняя к бухте тучи, вернулись в палатку, где спрятались за своими книгами. Если кто-нибудь из них прислушался бы к душной, наэлектризованной, словно предшествующей грозе тишине, то быстро заметил бы, что сопутствующий чтению шелест страниц раздавался подозрительно редко. Но они не заметили. Обоим было не до того. День сменился вечером, вечер ночью. За окнами тянула колыбельную галька, волны тихо ей подпевали. Томики обросли новыми цветастыми закладками, передача по радио закончилась, не принеся плохих новостей, а Гермиона вот уже больше десяти минут не могла продвинуться дальше третьего абзаца новой главы. Захлопнув книгу, Гарри поднялся на ноги. — Нам надо поговорить. — А? — рассеянно встрепенулась она. — Да? Чего? Сцепив руки в замок, он присел на диванный подлокотник. С неожиданным всплеском смутного то ли волнения, то ли подозрения, Гермиона увидела, как побелели костяшки его пальцев. — Ты едешь к родителям, — прозвучало холодно, четко и спокойно. Гарри совершенно не свойственно. — Одна. — Но… — Никаких но, — резко оборвал ее он. А когда Гермиона попыталась было с кресла подскочить, остановил взмахом руки и добавил чуть мягче: — Пожалуйста, дай мне договорить. Я все обдумал. Ну сколько мы торчим тут, в палатке? Недели. Читаем без разбору. Да, у нас есть зацепки, но ничего существенного. Пока. И вряд ли мы наткнемся на жирный след крестража завтра. Так что иди. Проверь их. Помоги. А я подожду здесь, поищу диадему. Возможно, найду, и мы отправимся за ней сразу, как ты возвратишься. — Но Гарри… — Нет. — Он попытался было вновь перебить ее жестко, холодно, но внезапно осип. Ссутулился, прокашлялся в кулак. Гермиона рот захлопнула, Гарри продолжил: — Я помню, что сказал Рон, перед тем как уйти. Он был прав. Мои родители мертвы, я действительно не знаю, каково это — иметь семью. Твои живы, позаботься о них. Так будет правильно. Он встал, как-то механически отряхнул джинсы от несуществующей пыли, и улыбнувшись вымученно, губами, но не глазами, спросил: — Я позаимствую у тебя Сон без сновидений? Гермиона кивнула. Проследила за тем, как Гарри, взмахнув чужой, не подходящей ему настоящему палочкой, призвал из сумки склянку. Залпом опустошив ее, пожелал спокойной ночи и, не оборачиваясь, скрылся в спальне. Тошно ей было весь день, но разговор этот ее добил. Едва полог захлопнулся, она бросилась ванную, чувствуя, как сокращается желудок. Еле успела. Не зажигая света, вцепившись в края раковины, распрощалась с ужином. Кости обернулись мягкой ватой, пальцы онемели, Гермиона сползла на пол и прислонилась щекой к прохладной кафельной плитке. Живот мучительно ныл, голова раскалывалась от тупой, пульсирующей в висках и где-то в затылке боли. Прижав колени к груди, она, не сопротивляясь, нырнула в спасительную темноту.***
Кричаще-оранжевые вспышки рвали глухой, вязкий, но одновременно странно притягательный мрак. И вместо того, чтобы тянуться к теплу всполохов, Гермиона, наоборот, пряталась. Пыталась скрыться в холоде тьмы. Убегала. Свет, впрочем, сдаваться не спешил. С каждым проблеском он становился все ярче, разбавляя густые чернила вокруг. Шел по пятам, вытаскивая ее обратно в мир живых. Принимая поражение, Гермиона разлепила опухшие от слез веки. Моргнула. Раз, второй, третий. Пока не увидела потолок ванной комнаты. Там плясали тени, а сама она запоздало поняла, что никаких вспышек нет и не было. В комнате не горела ни одна лампа, тусклый свет еле-еле пробивался из гостиной. Да, вспышек не было, зато был жар в заднем кармане джинсов. Резко сев на полу, она, жмурясь от снегопада белых точек, вслепую нащупала и выудила галлеон. Сообщения на его ребре сменяли друг друга, так что застала Гермиона только последнее, отправленное, судя по еще теплому металлу, совсем недавно. «Буду у вас через 5 минут». Чертыхнувшись, она вывернула левое запястье. Четверть второго. Чудесно. Она провалялась в отключке больше трех часов. Поднеся палочку к золотому ребру, Гермиона просипела ответ, пообещав переместиться на остров немедля, схватилась за склизкий бортик умывальника и рывком поднялась. Кисловатый запах заставил желудок опасно сжаться. Задержав дыхание, она очистила раковину от следов ужина резким взмахом палочки и уставилась в мутноватое зеркало. Твою мать. Надеясь, что Снейп смилостивится, даст ей фору и не объявится на пороге сию минуту, Гермиона сбросила футболку с джинсами. Ополоснув лицо ледяной водой, спешно почистила зубы, а потом, не без сожаления подумав о горячем душе, ограничилась очищающими чарами. Собрала измазанную рвотой одежду в охапку, выбежала в гостиную, где затолкала вещи в расшитую бисером сумку, и, торопливо застегивая пуговицы свежей кофты, метнулась к краю бухты. Аппарировала она буквально на бегу, а соскочив с пристани, чуть не сшибла Снейпа с ног. — Ой! — Гермиона испуганно отшатнулась и запнулась об один из скользких от морской воды камней. Снейп врожденной неуклюжестью не отличался. Ловко поймав за запястье, он стащил ее с ненадежных скал на надежную тропинку. — Мерлин! Извините! Тяжело дыша, намертво вцепившись в его предплечье, она приложила ладонь к солнечному сплетению. — Что случилось? — Дернув руку, но в попытках высвободиться не преуспев, он ухватил ее за подбородок и заглянул в ошалелые карие глаза. — Грейнджер, вы в порядке? — Да-да-да, простите, — затараторила она, кивая болванчиком. Легкие пылали, в боку кололо. — Простите, я так торопилась… Так торопилась и вас не заметила… — Замечательно, — недовольно процедил Снейп. — Тогда можете меня отпустить. Гермиона уставилась на свою ладонь. — Ох, да, боже, простите… — Не без труда разжав деревянные пальцы, она отступила назад. — Пожалуйста, простите. Я правда вас не заметила. Мне так жаль, профессор, так… — Прекратите извиняться, это неимоверно утомляет, — скривился он. И выплюнул: — Вы опоздали. — Прости… — Гермиона осеклась на полуслове и неожиданно широко улыбнулась. — Но ведь за опоздание положено извиняться, разве нет? Снейп уставился на нее, как на умалишенную. — Вы невыносимы, — коротко резюмировал он, но злиться, кажется, перестал. — С вами точно все в порядке? — Да-да. В полном. Зачиталась, потеряла счет времени. Мне правда жаль. Очень. Догадываясь, что столь неумелую ложь он мгновенно считает, Гермиона нарочито виновато потупилась. Несколько долгих секунд Снейп молчал, и она, с преувеличенным интересом изучая носки своих кроссовок, кожей ощущала, как он на нее смотрит. Изучающе. Подозрительно. Но затем, то ли условия ее игры приняв, то ли решив оставить этот разговор на десерт, черной тенью двинулся ко входной двери. Не скрывая облегчения, она засеменила следом. Наверху он привычно зажег камин, относительно привычно скинул мантию и откровенно непривычно взялся за манжеты сюртука. Гермиона такого поворота событий не ожидала. Застыв на полпути от лестницы к креслу, она растерянно таращилась на то, как Снейп, ловко расправляясь с пуговицами, разоблачается. — Шрамы, — отрывисто и явно неохотно пояснил он. — Сделаем это быстро, без сантиментов. Убирайте те, что считаете нужным. Все необходимое на столе. Она молча кивнула. Стало вдруг жарковато. Вероятно, дело было в огне или в скоростном забеге из бухты на остров, что стоил ей тех сил, что и так почти иссякли. А может, сердце, которое по-прежнему колотилось приступом, исполняло свою работу чересчур прилежно и разогнало по телу горячую кровь. Сглотнув, Гермиона оттянула ворот свитера. Не помогло. По шее вдоль позвоночника сбежала, щекоча, капля пота. И когда Снейп, как ни в чем не бывало освободившись от рубашки, отвернулся, она свою кофту тоже сбросила. Тихо радуясь, что успела надеть футболку. Воздух маяка окутал приятной прохладой. Уродливая паутина шрамов белела в мягком полумраке комнаты. Гермиона, пристально их разглядывая, с места не сдвинулась. Странно. Снейп ее ни капли не стеснялся, да и сама она многократно касалась его обнаженной спины, но почему-то именно сейчас ей внезапно сделалось неловко. Покрасней еще, Грейнджер. Нашла время нежничать. Она переступила с ноги на ногу и мельком осмотрела склянки с хорошо знакомыми мазями и зельями. После чего, приблизившись наконец вплотную, невесомо провела подушечками пальцев по практически неразличимому следу от ожога. — Ваши чары дают больше света, чем огонь, — робко завела Гермиона. — Не могли бы вы… Не дослушав ее бормотания, Снейп выхватил палочку из кобуры и сотворил светящийся серебром шар. — Спасибо. Он ждал, она медлила. Вроде бы все просто как сикль. Реальный карт-бланш. Да вот только пользоваться им не хотелось. Хотелось помочь. И раз уж сделать это без потерь не вышло, Гермиона решила, что постарается свести их к минимуму. Так или иначе придется лишить Снейпа доли воспоминаний. Но, возможно, не всех. И не самых дорогих. Попросив своего хмурого пациента подвигать рукой вверх, вперед и назад, она внимательно следила за тем, как натягивается на ребрах кожа и перекатываются под ней мышцы. Было в этом что-то… Сильное, наверное. Отчасти завораживающее. Вроде бы худой, сутулый, в броне сюртука нездорово бледный, но впечатление слабого он на нее не производил, скорее наоборот. Рядом с ним Гермиона чувствовала слабой себя. Снейп снова повел плечом, и в глаза бросились три неровные полосы на правой лопатке. Они не пересекались со следом от ожога, зато были гораздо глубже и темнее остальных отметин. Задаваясь вопросом, достала ли в свое время эта рана до костей, Гермиона инстинктивно поднесла к ней ладонь. Пальцы легли в борозды шрама как влитые. Как когти. — Этот не убрать. Принимайтесь за другой. — Снейп косвенно ее догадки подтвердил. — Оборотень? — осторожно шепнула Гермиона, а, получив в ответ сдержанный кивок, тише, еле слышно, уточнила: — Люпин? Опять кивок. Внутренний голос вежливо предложил ей заткнуться. Она вежливо его совет приняла. Следующие два часа Гермиона кропотливо, бережно и слишком медленно избавлялась от следов, что оставили на нем жизнь, служба и война. Вновь и вновь спрашивая, можно ли. Вновь и вновь получая одинаково бесстрастное согласие. Но однажды, когда речь зашла о широкой, уходящей влево полосе старого рубца, холодное «да» прозвучало с едва заметной задержкой. Этот шрам Гермиона не тронула. Переместилась к соседнему. Помельче. От нее не укрылось, как расслабились в этот момент напряженные до твердого плечи. Спустя еще минут сорок на сотую просьбу поднять правую руку, Снейп совершенно спокойно закинул ее за затылок, а затем, словно не веря, увел вперед и поднял. Наблюдая за этими беспорядочными взмахами, чем-то напоминавшими разминку магловского спринтера, Гермиона хихикнула. Было поразительно приятно осознавать, что после той боли, которую она причинила Гарри, ей удалось создать нечто действительно хорошее. Доброе, важное, человечное. Улыбку смыло тяжелой волной, и в носу защипало. Закусив губу, прячась за кудрявой копной, она шагнула к столику, где принялась нарочито медленно закручивать крышки на склянках с мазью да складывать в кучку так и не пригодившиеся бинты. — Спасибо, мисс Грейнджер. Неподдельное удивление, буквально сквозившее в этой благодарности, должно было бы вызвать у нее очередной радостный и самодовольный смешок. Или заставить бы смутиться, покраснеть, как при каждой его похвале. Но не сегодня. Сегодня его скупая искренность сделала хуже. Ее она тоже не заслуживала. Перед глазами поплыло, и Гермиона крепко зажмурилась, понимая, что сдержаться вряд ли получится. — Не за что, — просипела она. Черт, черт, черт. Только не здесь. Только не перед ним. Сбегая из лагеря, она так торопилась, что ненамеренно оттолкнула переживания на второй план. А здесь, на маяке, и вовсе напрочь о них забыла. Но теперь вчерашний разговор с Гарри в памяти всплыл. Как и слова о том, что ему неведомо, каково это — иметь семью. На языке проступила травянистая горечь. И, когда первая слезинка капнула на тугой валик бинта в ее пальцах, Гермиона смирилась, что остановить лавину не удастся. Она уже слышала грохот тонн сорвавшегося с горных вершин снега. Знала, что через пару секунд ее мир скроется за сплошным белым полотном. Снейп был прав. Все с ней происходящее ищет выход. И, рано или поздно, его находит. — Что с вами? В низком голосе проклюнулось беспокойство. Чувствуя собственную бесполезность, навязчивость, неуместность, она качнула головой, жалея, что не может взять и провалиться сквозь землю. Прямиком в ад. Там ей было самое место. — Это из-за Поттера? — прозвучало до того мягко, что Гермиона, криво ухмыльнувшись, подумала, что с таким талантом к перевоплощению, Снейп мог бы сделать карьеру в кино. Она вытерла щеки рукавом. — Как вы догадались? Торопливо застегивая рубашку, он неопределенно передернул плечами и, сведя к переносице брови, уточнил: — Он вас обидел? — Нет, что вы. — Гермиона отступила к креслу. Порылась в карманах своего свитера, что тряпкой повис на спинке и, не найдя там платка, шумно шмыгнула носом. — Гарри замечательный. Правда. А я… Я ужасный человек. — И тут полилось. Водой. Диким, пенным водопадом. Снейпу ее переживания были, конечно, абсолютно безразличны, но остановить их поток она уже не могла. Ей было просто жизненно необходимо открыться кому-то. Иначе то, что болезненно сжимало желудок, что увлекло в глубокий обморок, рано или поздно сожрало бы ее изнутри. — Мне пришлось наврать, почему я исчезну на неделю или две, и я притворилась, что сигнальные чары на доме моих родителей сработали. Возможно, вы помните… Тот кулон, что я вам как-то показывала… Я была убеждена, что Гарри поверит. И он… Он действительно поверил… Но не отпустил, а предложил отправиться к ним вдвоем… А сегодня он ни с того ни с сего велел, чтобы я ушла. Одна. Потому что он… — В горле влажно квакнуло, и Гермиона замолчала, старательно перебирая вязку свитера. — Потому что он не знает, каково это — иметь семью, и что мне… Мне надо позаботиться о своей. Понимаете, это ведь те слова, что Рон… прежде чем уйти. Они поссорились, Рон наговорил такого… Я… Я не могу толком объяснить вам, но… Мне ужасно больно из-за того, что я вынудила его переживать все это заново. Физически больно. И я не выдержала. Гарри выпил зелье, ушел спать, а меня вывернуло. Я еле добежала до раковины, там и отключилась. Спасибо, что не в луже собственной рвоты. — Виновато посмотрев на Снейпа, Гермиона, извиняясь, едва слышно добавила: — Ваше сообщение привело меня в себя. Я провалялась в обмороке на полу в ванной часа три и поэтому опоздала. Пожалуйста, простите еще раз. И что наврала, простите. Мне жутко стыдно, что вам приходится со мной возиться, что я такая слабая и ни на что не годная. Простите, простите… Он уставился на нее с невозможной смесью замешательства, разочарования и злобы. Такой бешеной, что на какой-то момент Гермионе померещилось, что он ее придушит. Но нет. Обогнув журнальный столик, Снейп почти что рухнул на диван, уперся локтями о колени и сжал пальцами кривую переносицу. Стало неестественно тихо. С сомнением глянув на пропитанный солью рукав свитера, Гермиона торопливо вытерла им свежие слезы и присела рядом. — Профессор, я сделала что-то не так? Мерлин, разумеется, вам не до моих соп… — Не стоило мне вас во все это втягивать. — Вновь невозмутимый, он отдернул руку. — Я иду один. Вы остаетесь с Поттером. Он старательно избегал встречаться с ней глазами, и Гермиона слегка наклонила голову, изучая угловатый профиль. Отстраненно подмечая, что столь резкие скачки настроения могут являться результатом применения окклюменции. Снейп надежно скрылся от нее за щитами. Бесчувственный, безучастный, зато прагматичный. А значит, и разговаривать с ним стоило соответствующе. Холодно. Трезво. Рассудительно. И она попыталась. — Вы меня ни во что не втягивали. Полагаю, нам обоим стоит сказать спасибо профессору Дамблдору. Он послал троих вчерашних подростков на задание, с которым не справился сам. Послал нас с мальчиками на смерть. Рон уже… В Гарри два крестража… Какова вероятность, что выживу я? — Она нервно усмехнулась. — Вы поступили правильно. Я единственная, кто способен помочь, пусть толку от меня книззл наплакал. Но вместе шансы у нас выше, и я обещаю, что буду стараться дальше. Один осколок мы выследили и уничтожили. Найдем и последний. Сделаем все, чтобы другие смогли выиграть эту войну. Кто-то должен. Она догадывалась, что Снейп внимательно ее слушает, однако на его худом, усталом лице не дрогнул ни один мускул. Он замер, обратился камнем, не отрываясь от танцующего в камине огня. И все, что она говорила, делала, все ломалось, падало, разлеталось в крошево. Воздвигнутые им щиты доводам логики и рассудка не поддались. Ей было не пробиться. Гермиона готова была сдаться, но вспомнила вдруг его же слова. «Если вы намереваетесь защититься, нет смысла строить стену. Любая, даже самая высокая и крепкая преграда рухнет, все вопрос времени». Времени, да. И средств. Она выбрала неверный путь. Арктический холод не согреть зимним ветром. А озерный лед не растопить лютой зимой. Хочешь избавиться от сковавшей тебя вечной мерзлоты? Разожги огонь. Глубоко, прерывисто вздохнув, Гермиона положила свою ладонь поверх его и мягко сжала. — Молю, не вините себя. Нам с вами лишь повезло меньше других. Темные, чернее бездонной морской пучины глаза, до этого отчужденно следившие за всполохами пламени позади каминной решетки, медленно опустились к их рукам. Где-то на дне зрачков будто пробежала рябь, и Гермиона отчетливо поняла, что щиты трещат по швам. Один верный шаг, и их снесет. Не решаясь усилить хватку, она невесомо, едва касаясь, провела большим пальцем по бледному, покрытому единичными черными волосками запястью. — Я с вами. До конца. Наблюдать за тем, как падает окклюментная защита, оказалось неожиданно жутко. Словно одна маска, ослабив веревки на затылке, соскальзывает, сменяется второй. И третьей. Четвертой. Пятой. Обнажая целый океан. Когда Снейп к ней повернулся, в его взгляде тяжелыми волнами плескалась глухая, беспросветная безысходность. — Это решение будет стоить вам жизни. Просевший голос звучал настолько низко, что больше напоминал рычание дикого зверя. Шершавый. Неотесанный. Грубый. Он до такой степени не сочетался с плотной дымкой сожаления, что подернула лицо, и с тем, что отчаянно сквозило между строк, что Гермиона невольно задумалась, сколько может одновременно испытывать человек, прежде чем взорвется снопом искр, крови и боли. Впрочем, ответ на ее вопрос был неважен. Неважно, что чувствовал он. Неважно, что чувствовала она. Все было неважно, кроме того, почему в Королевском Лесу Дин две судьбы переплелись в одну. У них была общая цель. И они оба были готовы ради нее на все. Окончательно это приняв, Гермиона ощутила, что ей стало легче дышать. Беспокоиться о будущем бессмысленно, если действительно смириться с мыслью, что его попросту нет. Ее ответ заставил его вздрогнуть. — Я знаю.
