Анечка просила снять маечки

      Димка был типичный папин бродяга. Спортивный, резвый, бесстрашный, с мотором в заднице — вечно ему нужно было куда-то влезть, на что-нибудь вскарабкаться, пробежаться, подтянуться. Куда-нибудь провалиться и оттуда с триумфом выбраться. Стройный и загорелый как черт.       — Сам ты черт! — сказал бы он сразу, услышь такое, и сплюнул бы сквозь зубы.       Здесь, на дачах, он превращался в дикаря. Рубаха на нем была всегда или расстёгнута, или ее не было вовсе. Футболки, майки и носки он презирал. Болтался или босиком, или пихнув вечно грязные лапы в шлепанцы. Коленки у него были разодраны, а коричневые плечи то и дело облезали от солнца.       Мылся он прямо из шланга холодной водой между грядок с клубникой, ничуть не смущаясь, словно это было дело обычное.       Однажды я встретил его в Москве — причесанного, в школьном пиджаке и галстуке, аккуратного — и не узнал. Они с мамой шли куда-то у метро ВДНХ, окликнули меня, а я долго не мог понять, что это за парень: серьезный такой, чистенький. Пока он не улыбнулся, и я не увидел его фирменный оскал во все тридцать два зуба.       Летом всё менялось. Кусты, канавы, лужи, свалки, чужие сараи, заброшенные участки и дома — это была его стихия, и она как будто требовала униформы: джинсы, с оторванными выше колен штанинами, и резиновые шлепки — всё остальное лишнее.       Маму он любил, а отца боготворил. Они вместе без конца чинили машину, что-то латали в старом доме, смотрели футбол по телевизору. Всё, что говорил отец, он повторял с очень серьезными видом, как истину в последней инстанции. Папа считает то-то и то-то. Отец сказал так-то и так-то.       Меня это страшно бесило. Наверное потому, что я завидовал. У меня-то отца не было.       Дядя Сережа, Димкин папа, был совершенно обычным мужичком, разве что пожилым — по моим, тогдашним меркам, — ему было пятьдесят, когда они купили дачу и мы с Димой познакомились. Получалось, что Димкиным отцом он стал в тридцать восемь, поздновато по тем меркам.       Он был невысокий, кругленький, с животом и лысиной на макушке. До того, чтобы в моих глазах казаться «дедом», ему не хватало совсем чуть-чуть — седины было мало.       Димку он очень любил, это чувствовалось кожей — и дача была куплена явно ради него, и машина, — но при этом совсем не показывал вида, видимо, чтобы не смущать сына перед друзьями. Наоборот — вел себя с ним как-то подчеркнуто грубовато: мог прикрикнуть или дать при всех затрещину. Димку это, кстати, ничуть не смущало.       А ещё дядя Сережа драл его ремнем. Дело это у них было обыденное и привычное, словно рутина: помыться вечером, почистить зубы, получить ремня, лечь спать.       Меня, ни разу в жизни не битого, это удивляло и смущало, а Димка эту регулярную порку воспринимал, как само-собой разумеющуюся часть летних приключений. Он вообще относился ко всем тем глупостям, за которые ему попадало, очень серьезно, словно у него был на лето составлен список опасных занятий и он методично двигался по всем пунктам.       

***

      Нам по двенадцать. Лето жаркое и сухое. Озеро, в котором мы обычно купались, сильно обмелело, и лужа бурой водицы посередине совсем не прельщает — там полно лягушек и карасей, зарывшихся в ил.       До ближайшей речки шесть километров, на великах это минут двадцать, но нам туда нельзя категорически. Димке под страхом порки, мне под страхом того, что Димка будет наказан, но мы все равно каждый день катаемся.       У реки дурная слава, она быстрая и даже в жару очень холодная, каждый год в ней кто-нибудь тонет. Берег крутой и высокий. Бурный поток подмывает его, и нужно долго искать место, где спуститься к воде.       Димка стоит на краю обрыва — он нашел самое высокое место — поглядывает вниз, на кипящую бурунами воду, до нее метров пять.       — Я прыгну, — говорит он.       — Не дури, — возмущаюсь я. — А если там мелко?       — Было бы мелко, выросли бы камыши! — спорит он. На нем уже одни плавки, раздеваться ему быстро — шорты скинул, шлепанцы сбросил и готов.       — А если там камни? Иди ты к черту! Я всё отцу твоему скажу! — угрожаю я.       Он отмахивается:       — Да говори, напугал. Как думаешь, солдатиком лучше или головой вперёд?       — Никак. Что по-нормальному не слезть, что ли? Вон там можно, — я показываю на пологий спуск за кустами, где все нормальные люди съезжают на задницах.       Но он прыгает. Головой вперед. Что-то безумное выкрикнув на прощанье.       Камней там нет, и глубина достаточная, но выныривает он в другом месте спустя полминуты — это чтобы меня позлить.       — Козел! — кричу я, а он ржет.       Домой мы возвращаемся молча. Он довольный ужасно, улыбочка дурацкая с лица не сходит.       — На речку ездили? — хмурится дядя Сережа.       — Нет, — вру я.       — Да, — отвечает Димка.       Какой смысл обманывать, если мокрые плавки под шортами все равно видно.       — Пап, давай сразу! — просит он, — а то мы вечером в бадминтон поиграть хотели.       — Вечером ты наказан, — хмуро отвечает дядя Сережа. — Какой бадминтон?       — Пап, ну, давай сразу! — канючит Димка.       Он ходит за отцом по участку от гаража до сарая, от сарая до дома и выпрашивает порку. Я сижу на скамейке возле их веранды и офигеваю.       — Дима, отстань! — рычит дядя Сережа.       Тот не отстаёт, как маленький ребенок, выклянчивающий игрушку, и в конце концов своего добивается.       — Шантажист, — ворчит дядя Сережа и ведёт сына внутрь дома за шуршащую на ветру занавеску от мух.       Мне неловко и страшно, но ужасно любопытно. Я обхожу дачный домик вокруг, забираюсь в колючие заросли облепихи напротив нужного окна. Мне плохо видно, что происходит внутри, на улице слишком светло, а в крошечной комнатке, отделанной темной вагонкой, слишком темно, но я могу разобрать голоса.       — Куда в мокрых? — недовольно спрашивает дядя Сережа. — Драть тебя уже рука устала.       — Мне так неудобно, — говорит Димка.       О чем-то они ещё спорят, но совсем тихо, возятся в темноте, а потом раздается смачный шлепок, звонкий, как пощёчина.       В светлом пятне, в изголовье Димкиной кровати, появляется его мордаха. Он смотрит в окно и видит меня. Я замираю, а он улыбается. Так и лыбится всю дорогу, только когда слышно шлепки, смешно моргает.       Они там уже минут пять — дядя Сережа не торопится. Меня кусают комары, футболка рвется об колючие ветки. Наконец улыбка с Димкиного лица исчезает, он прикусывает нижнюю губу, хлопки становятся громче и чаще — традиция, как я потом узнал, — последние пять-десять должны быть особенно запоминающимися.       И вот он снова убегает из дома со мной гулять. На окраине садоводства лежат штабелями бетонные столбы, которые не пошли в дело. За ними буро-зеленой стеной стоит хвойный лес, в котором постсоветские дачники устроили отвратительную свалку.       Я сажусь на гладкий, нагретый солнцем бетон и пытаюсь сделать свистульку из стручка акации. Димка устраивается рядом.       — Тебе не больно? — удивляюсь я.       — Больно, конечно. — Димка садится необычно: сперва запрыгивает спиной вперёд, упирается ладонями и зависает на вытянутых руках, а потом медленно опускает на твердое обтянутый драными джинсами зад. — Что тебя не пороли ни разу?       — Нет, ни разу.       Он фыркает. Крутит головой — не идёт ли кто, спрыгивает с нашего насеста и, повернувшись тощей загорелой спиной, спускает на заднице штаны.       Попа красная, но не слишком, как кожура у антоновки, только с боков, там где выпирают кости, немного темнее. Зад у него крепкий и красивый, как и он сам.       

***

      Нам по тринадцать. Когда есть деньги, мы курим самые дорогие сигареты, из тех, что есть в ларьке. Когда денег нет — собираем у остановки хабарики. Мы не умеем управлять денежными потоками.       С двух банок джин-тоника «Синебрюхофф», маленьких, ноль тридцать три, мы напиваемся в говно. Полчаса бродим по лесу, падаем и хохочем, нам ужасно весело. Опьянение отпускает так же быстро, как забирает, ещё полчаса и мы оба абсолютно трезвые. Сила молодости поражает.       У Димки на спине царапины — он грохнулся с дерева, пересчитав по дороге все сучки. Каждый день дядя Сережа мажет ему царапины зеленкой.       — Стой смирно, не вертись!       — Щиплет!       — Ерунда, не щиплет. Крови же нет.       Он закрашивает царапины по старым следам, а потом ради шутки пальцем проводит по спине, будто пишет:       — Я… ду-ра-чё… стой, не вертись!       — Ну, папа!       Дядя Сережа ловит его, готового уже убежать ставить новые рекорды, и пока я не вижу, целует в затылок.       Я завидую Димке страшно. Я всё готов отдать, чтобы быть на его месте, но я не такой спортивный. А ещё я сам хочу его поцеловать.