Анечка просила снять маечки

      Нам по четырнадцать. Мы обсуждаем «Афганский излом». Не сам фильм целиком — что там обсуждать, обычная для тех времён надсадная драма с уклоном в чернуху, — а первую сцену. В самом начале фильма режиссер вставил документальные кадры, на них маленькому афганскому мальчику делают обрезание. Грязь, антисанитария, кровь, вой, слёзы. Кинематограф той поры обожал такое — потом, в след за Бортко, это кроваво-говняное знамя подхватит Балабанов. Его фильмы тоже полюбят подростки.       — Если бы со мной родители такое сделали, я бы повесился, — говорит Димка.       Он забрался на верх развалившегося кирпичного забора и идет по нему, для устойчивости расставив в стороны руки. Каменная кладка под ним осыпается, качается туда-сюда, готовая рухнуть, но он балансирует на ней как канатоходец.       — Почему? — спрашиваю я.       — А зачем жить без него? — он выразительно смотрит на свою ширинку.       — Ну, там же не совсем отрезают. Только кожу.       — В смысле? — удивляется Димка.       Я объясняю ему суть операции. Он брезгливо морщится:       — Гадость какая! Зачем это?       — Традиция. — Я как умею объясняю суть традиции. Для своего возраста я очень образован.       — А я думал, там насовсем. Под корешок, — чешет он затылок.       — Какой же смысл кастрировать своих сыновей? — спрашиваю я.       — Ну, мало ли. Может, им больше не надо.       Мы с ним все ещё дети. Обсуждаем фильмы и передачи. Травим анекдоты. Хвалимся, какие мы самостоятельные и независимые.       Димке можно гулять до одиннадцати, но он каждый день опаздывает. Специально. Он проверяет выдержку своих родителей. У дяди Сережи с выдержкой не очень, мы оба это знаем.       — Ну, будет теперь драть! — с вызовом говорит Димка.       На часах половина первого.       — Может, у меня переночуешь? — зову я.       — Да ладно, — отвечает он и вприпрыжку бежит домой.       

***

      Нам по пятнадцать. Мы втроём сидим на автобусной остановке и курим. Мы — это я, Димка и Соня. У Сони выросла грудь, и она ужасно ею гордится — ей нравится по-кошачьи потягиваться, выставляя свое богатство вперёд, при этом она жмурится, но я вижу — она ловит Димкины взгляды.       У Димки волосатые ноги от колен вниз. За лето эта шерсть выгорает до бела, получается такой светленький пушок на темном фоне. Красиво.       Он нравится нам обоим. Соня это чувствует и обо мне говорит «этот». Вроде бы в шутку, но мы оба всё понимаем.       Я курю и смотрю, как на дорогу выбегает воробей. После каждой проехавшей машины он прыгает почти до середины проезжей части, клюет там что-то и возвращается обратно на обочину буквально перед колесами следующей. Он страшно рискует. Зачем — непонятно, что ему там есть на голом асфальте? Загадка.       Димка забирается на железную опору громоотвода, на самый верх, обвивает её ногами и кричит:       — Смотрите, без рук! — и ржет. Он похож на Кинг Конга на вершине Эйфелевой башни.       Непонятно, кого он хочет впечатлить. Соня глядит на это геройство равнодушно, а я готов его убить.       К середине июля Соня наконец отваливается — она завела новых друзей и с нами больше не гуляет. Я очень за нее рад.       В то лето дядя Сережа впервые выдрал сына при мне.       Димка обитает теперь на чердаке, там его «берлога», как говорят родители. Кровать, тумбочка, потемневший от времени и грязи стол, заваленный подростковым барахлом — магнитофон и кассеты, дохлые батарейки, снасти для удочки, инструменты для велика, тетрис, перевязанный изолентой, книжка «Месть Бешеного», автомобильные журналы, два перочинных ножичка с выкидными лезвиями (один сломанный), резиновый эспандер для кисти.       Мы сидим на полу и играем в дурака. Мы оба страшно мухлюем, просто внаглую, и суть игры в том, кто кого перемухлюет.       — Дима? — кричит с улицы дядя Сережа, — я тебя о чем просил?       Не помню уже, что там надо было сделать, а Димка не сделал. Дядя Сережа сердитый. Когда его голова появляется в провале лестницы, ведущей с чердака вниз, Димка демонстративно закатывает глаза.       Я панически боюсь семейных скандалов и замираю, но никакого скандала нет, отец с сыном действуют молча, как по обкатанному сценарию. Димка расстегивает штаны, спускает их до колен и драматически кидается на свою постель, дядя Сережа кладет ему руку на поясницу и бьет ремнем по заду. Ремень он принес с собой, а на заднице у Димки белый след от плавок. Моя голова готова взорваться.       Дядя Сережа замахивается от плеча и лупит так, словно хочет забить торчащую шляпку гвоздя, но каждый раз промахивается. У него очень сосредоточенный вид. Димка дергает пятками и шипит как велосипедный насос. Удар — ш-ш-ш-ш, удар — ш-ш-ш-ш. Задница краснеет. Я сижу как каменный и не могу оторвать взгляд.       Когда процедура закончена, дядя Сережа бросает ворчливо:       — Как надоел твой свинарник, хоть бы раз за лето прибрался.       В комнате и правда бардак, по полу раскидан мелкий мусор, а под потолком висят на нитке караси — вялятся, — с них сыпется соль и чешуя.       Дядя Сережа наконец замечает меня, улыбается: «Вот так и живём» и, покачивая ремнем, уходит.       Димка ещё долго лежит с голым задом, задумчиво покусывая большой палец. Попа у него теперь не белая, а ярко-розовая, как первая созревшая клубничина. Я любуюсь его голым телом — точёные плечи, жилистая спина, узкая талия, крепкие ягодицы. Он словно вырезан из мореного дерева.       Димка потягивается, спрашивает:       — Как думаешь, может, мне налысо побриться? А то жарко.       — Не смей! — кричу я. — Ни в коем случае!       В августе начинаются дожди. Холодает. На чердаках мы проводим больше времени, чем на улице. То у него, то у меня. Мы играем в карты. Денег у нас нет, и мы ставим интерес. Не помню, кому это первому пришло в голову (наверное, мне).       Последний кон, я уточняю:       — Если проиграешь, я могу делать с тобой всё, что захочу. Двадцать минут?       — Десять же было! — он бьёт мои карты козырями, но ему все равно не хватает. Берет.       — Пятнадцать, — торгуюсь я.       — Ладно.       Он проигрывает. По-моему, нарочно. Вытягивается в струну на пыльном паласе, раскинув руки и ноги как морская звезда. Я сажусь на него верхом, провожу пальцами по ребрам — он не боится щекотки. Тогда я щиплю его за соски. Он начинает хихикать.       Мне дико стыдно, от лица наверняка можно прикуривать, но свой шанс я не упущу.       — Не ржи! — командую я строго и расстегиваю пуговицу на его джинсовых шортах. Потом молнию.       — Педик! — хихикает он и начинает выворачиваться, как червяк.       Я берусь дрожащими пальцами за резинку его трусов и оттягиваю. У него там темные волосы на светлом. Он орет дурниной и скидывает меня, дав коленом в живот. Но я все видел. Я все видел.