Анечка просила снять маечки

      На восемнадцатилетние Димка получает сразу и права, и машину. Дядя Сережа отдает ему свой Форд, и после весенней сессии Димка приезжает на дачу сам, на своей тачке.       Это какой-то недоступный для меня уровень крутизны, запредельный. Фантастический. Димка им откровенно упивается.       В нем снова сквозят заносчивость, высокомерие и холодная отстраненность, словно в прошлом году мы не вылизывали друг друга языками. У него короткая стрижка и черный спортивный костюм. На поясе мобильный телефон. У него барсетка. Этот нарочитый пацанский стиль ему не идёт, делает его более широким, коренастым и взрослым. Я готов расхохотаться, потому что он как будто копирует «братков», но Димка вполне серьёзен, он хочет быть взрослым.       Дача у них в забросе, родители перестали приезжать. Заросшие сорняками грядки с клубникой, кусты облепихи, копошащиеся за забором соседи — на всё это молодой хозяин смотрит с отвращением. То, что шесть лет назад было полигоном для испытания на прочность его тела, характера и папиных нервов, ему опостыло.       Мы никуда не ходим гулять — Димка теперь за рулём, он ездит только на машине. В субботу ему нужно в Москву — туда и обратно, — я напрашиваюсь за компанию.       — А помнишь, мы тут шалаш строили, — показываю я на заросли кустов у обочины дороги.       — Да, да, — отмахивается он раздраженно. — Пипец ветки разрослись, как бы тачку не поцарапать.       За рулём он всё время чем-то недоволен. Пробками, пешеходами, кем-то по телефону, с кем он говорит сквозь зубы. Он очень изменился. Дача его раздражает, он говорит об этом откровенно — место не престижное, старый дом, старая баня, разбитая дорога — от всего этого он брезгливо морщится. И от меня, кажется, тоже. Он как мальчик, которому показали старые игрушки, а он вырос. В этот раз, похоже, насовсем.       Нет, это не он высокомерный, это я убогий. Это он каждый раз спускался до моего уровня, ко мне, в мое вечное болото. Какой же он был благородный и добрый!       — Представляешь, — говорит Димка, когда мы останавливаемся на переезде пропустить поезд, — у него оказывается другая семья.       — У кого?       — У отца.       — Как это? — удивляюсь я.       — А вот так! — Он горько улыбается. — Какая-то секретарша. Танечка. У него уже ребенок от неё. То есть наоборот. У нее от него. Дочка. Ему пятьдесят пять! Мама в шоке. Подают на развод.       — А ты?       — А я ему сказал, что он предатель! А он знаешь что?       — Что?       — По лицу меня ударил! — кричит Димка с болью в голосе. — Пощечину дал! Представляешь?       Я представляю, но не очень понимаю, почему он так страдает. Из-за развода? Мои развелись давным-давно. Из-за пощечины? Он столько раз получал от отца по заднице — и ничего, а тут обида до слез.       Мне хочется Димку утешить, я кладу ладонь ему на бедро, но он морщится и скидывает мою руку:       — Не надо. Наигрались.       Тогда я и понял, что в эту реку мне больше никогда не войти.       

***

      Дачу они продали. С Димкой я встречался пару раз в Москве, но каждый раз неудачно: он был какой-то занятой, хмурый и чужой. Со своими друзьями он меня не знакомил, домой не приглашал. Я понял, что он меня стесняется и перестал его мучить. В конце концов, у нас ведь была не любовь. От того безбашенного, загорелого до черноты и смелого мальчишки всё равно ничего не осталось. Только воспоминания. Нам просто было прикольно. Было и прошло, я переживу.       И я переживаю десять лет. А потом ещё десять лет.       Мы с Димкой — теперь он Дмитрий Сергеевич — друзья на Фейсбуке. Поздравляем друг друга с днём рождения, делимся иногда старыми фотками — мы на них юные и смешные. Я знаю о его взрослой жизни только из ленты новостей.       Женился — есть фотка со свадьбы на Сейшелах. Развелся — фотка с мотоциклом, Димка на нем в дорогой кожаной куртке. Снова женился, завел детей. Фотки, фотки, фотки. Он потолстел и обрюзг. Ходит в качалку — надул грудные мышцы и бицепсы, как у гладиатора. Снова обрюзг. Он стал похож на своего отца. Лысеет.       У него всё хорошо: какой-то бизнес с немцами. Жена одета богато, как советская хрустальная люстра с подвесками. У него огромная Ауди с хищной, как у акулы, решеткой радиатора. Он совсем не похож на себя того, заводного, милого. Обычный московский деловой мужик.       А я не умею жить взрослую жизнь, у меня ничего не получается. Женился, развёлся и больше ни с кем не сошелся. Пробовал писать — выходит так себе. Работа по специальности приносила гроши, и я пустился во все тяжкие. Халтурю тут, подрабатываю там и к сорока годам я уже грузчик в Пятерочке. Пью, но в меру. Я лузер.       Я не несчастный и не опустившийся, мне просто больше ничего не надо — я уже был абсолютно счастлив тогда, в те три недели августа. Я знаю, что лучше уже никогда не будет. Я живу на этом заряде счастья, как смартфон, который разрядился до десяти процентов и всё работает, и работает, и работает.       Моя память не знает времени. В ней семнадцатилетний Димка пускает облачка табачного дыма на фоне заката прямо сейчас — в любой момент, в любой день, в любую минуту. Мне не нужны снимки, чтобы помнить его лицо, я помню его запах, помню вкус, помню тепло его тела. Мне больше ничего не нужно.       Мы встречаемся зимой случайно в центре, прямо нос к носу, так что взгляд не отвести, не сделать вид, что не заметил или не узнал.       — О, привет! — радуется он. Кажется неподдельно. — Мне тебя сама судьба послала!       — Правда? — смеюсь я.       — Ну, да. У меня к тебе разговор есть. — Он крутит головой и кивает в сторону какого-то распальцованного бара. — Зайдем?       Я соглашаюсь. Внутри богато и с претензией на оригинальность: на стенах виды Куршевеля и бронзовые канделябры, но из колонок гремит «Владимирский централ». Статусное место. Я вспоминаю, что на карте рублей пятьсот. В меню мне по карману только тики-коктейли. Я беру «Май тай» с зонтиком. Димка — вернее, Дмитрий Сергеевич — морщится на мой выбор. Ему наливают «Гленливет».       — Ты не за рулём? — удивляюсь я.       — С шофером.       За столиком мы долго неловко молчим. Он, кажется, собирается с мыслями. Наконец спрашивает:       — Как ты живёшь?       Звучит фальшиво, он, по-моему, интересуется из вежливости.       — Да… так. — Я пожимаю плечами.       Дурацкий вопрос. Что мне ему ответить? Все ёлочные игрушки в моей взрослой жизни были фальшивые.       — Как дача? — уточняет он.       — Я давно ее продал. Ещё когда мама болела…       — Ага, и я вот жалею, что продали! — перебивает он. — Сейчас там знаешь сколько земля будет стоить? Газ тянут, китайцы шоссе новое скоро построят! С карантином этим и так ценники взлетели, а теперь вообще бомба будет.       Я соглашаюсь. Он неловко мнется:       — Кажется, детство совсем недавно было, правда?       — Дни мои исчезают, как мухи, проглоченные рыбами…       — Чего?       — Это Милорад Павич. «Хазарский словарь».       Димка морщится:       — Вот ты вроде умный, а что толку?       Я грустно улыбаюсь. Это девиз всей моей жизни: «Вроде умный, а что толку».       — А ты как? — спрашиваю я, и он наконец говорит по делу.       Ему предлагают должность, и не где-нибудь, а в МИДе. По знакомству, конечно. То ли курировать развитие импортозамещающих технологий в интернете, то ли развивать курирование технологического импортозамещения…       — Будете строить суверенный чебурнет? — смеюсь я. — А как же твой бизнес?       Он тоже смеется.       — Или с нами построят, или без нас. И бизнес сегодня есть, завтра нет. Времена-то какие… А должность это навсегда. Я с таких доходов своих детей на десять поколений вперед обеспечу. Один раз в жизни такой шанс! — он крутит в руке пустой стакан, трет мочку уха. — Я что спросить-то хотел. Мы тогда на даче молодые были, глупые. Сто лет назад, помнишь? Баловались. Были там у нас всякие… недоразумения. Помнишь?       — Помню.       Мы оба молчим. Каждый думает о своем. Я быстро допиваю свой пидорский коктейль и пьянею. Димка ни о чем меня не просит, но я всё понимаю. Никто никогда не должен ничего узнать. Это ясно. Работа в МИДе это не шутки.       — Тут помню, тут не помню, — шучу я. — Давно было.       Он смеётся. Пожимает мне руку. Говорит, что очень был рад встретить. Он доволен.       На улице поднимается ветер, снег сыплет в лицо. Я натягиваю капюшон, включаю в наушниках музыку.       Ты, ты стоишь своих откровений.       Я — я верю, что тоже стою.       Ты гений, я тоже гений,       И если ты ищешь, значит нас двое.       Больно бывает не только от боли.       Страшно бывает не только за совесть.       Cтpанно, опять не хватило воли.       Я множy окypки, ты пишешь повесть...       Недоразумение. Я боюсь, что если вырву с корнем это «недоразумение», которое принял за счастье, внутри совсем ничего не останется, кроме мрака и пустоты. Но и оставлять себе чужое я не могу. Это счастье было наше общее, а не мое личное, и если Димке оно не нужно, если оно его пугает и раздражает, если оно ему угрожает, то как я могу отказать?       Я должен ему. За те три недели, что у меня были. Даже если внутри станет пусто — ну и что? Живут же как-то люди с пустотой внутри. Смотрят телек, читают газеты, слушают радио, ездят в Турцию. Справлюсь.       И я решаюсь.       Сумасшедше красивая золотая линия его фигуры на старом шезлонге. Профиль с лохматой челкой. Сигарета в руке. Тот светящийся огонек, что всю эту никчемную взрослую жизнь согревал меня, тускнеет. Воспоминание бледнеет, как старая фотография, покрывается сеткой трещин, выцветает, темнеет по краям кадра. Солнце садится за облепиху.       Я отпускаю свое счастье, словно оно было не со мной. Словно его никогда и не было.       Загорелый до кирпичного цвета мальчишка улыбается мне от уха до уха, машет рукой и уходит. Солнце садится, воспоминание бледнеет, исчезает.       И вот оно исчезло совсем.