Анечка просила снять маечки

      Нам по семнадцать. Разговоры про экзамены надоели нам обоим до смерти, но мы все равно об этом говорим. Димка собирается в Политех, у него вполне конкретные планы, он вообще стал очень целеустремленным и прагматичным. А я хочу и в актерский, и в медицинский, и на юридический — всюду сразу, у меня ветер в голове.       Димка рассказывает как и где будет сдавать вступительные. У него уже всё схвачено. Папа договорился с ректором, заведующим кафедрой, подсуетился в приемной комиссии. В общем, Димка точно поступит. Специальность нейтральная — хочешь иди потом инженером, хочешь в чиновники, хочешь — переквалифицируешься в «программисты».       Я даже не решил, куда буду подавать документы. Табель у меня плохонький, я скорее всего никуда не поступлю.       Трахаемся мы по-прежнему украдкой за закрытыми шторами, стыдливо оглядываясь и боясь спалиться — как раньше курили.       Когда первый голод плоти грубо утолен, мы просто дурачимся. Выдумываем разные игры — мне нравится в доктора, а Димке в «Ковбоя и принцессу» (он сам придумал), причем он с радостью меняется со мной ролями.       Во время секса он жутко потеет — весь глянцевый, словно натертый маслом. Мне нравится его запах.       Бельевые прищепки на его теле оставляют глубокие вмятины, его кожа тоньше моей, зато он более терпеливый. У нас нет игрушек для секса, и в ход идут градусник и столовая ложка с круглой ручкой, дико липкий лейкопластырь и старая зубная щётка, кисточка с жёстким ворсом… Все что угодно может быть секс-игрушкой, если у тебя богатое воображение, главное — не жалеть вазелин.       У него на животе от пупка вниз идёт тонкая дорожка лобковых волос — выросла с прошлого года. Мне нравится их выщипывать пинцетом, пока я ему дрочу. Реакция фантастическая.       Ковбой, похитив принцессу, ставит ей на заднице клеймо, как своей новой кобыле. Мы используем огарочек свечи. Иногда клеймо ковбою ставит принцесса.       Периодически кто-то из нас теряет контроль, и следы наших развлечений появляются там, где не надо бы: отпечатки зубов на груди и шее, следы ногтей на спине. Однажды ковбой промахивается и капает горячим воском принцессе не на ягодицу, а прямо между. В качестве ответки, во время очередного медосмотра доктор наносит юному пациенту на мошонку крем от ревматизма (я взял у бабушки). Димка вопит как резаный, забирается в бочку с дождевой водой и потом целый вечер со мной не разговаривает.       Секс у нас получается всё лучше и лучше, хотя Димка и жалуется, что после меня его задница болит. У меня большой член.       — Отец по-прежнему тебя лупит? — удивляюсь я, поглаживая едва заметные следы от ремня на его заду.       — А, это… — Димка хмыкает. — Вообще-то уже нет, это было в виде исключения. Я домой пьяным вернулся. Слишком пьяным.       На дачу они теперь приезжают только по выходным, и я ревную его к той, городской жизни, в которой меня нет. Там девочки, выпивка, подработка курьером в папиной фирме. Может быть, даже мальчики?       Я считаю дни от вечера воскресенья до пятницы. Мы не встречаемся в городе. Мы не договаривались специально, но оба понимаем — там всё будет не то. Там городская суета и подготовка к экзаменам, мы сами там другие.       — А хочешь попробовать, каково это? — предлагает Димка, привязывая меня бельевой верёвкой за поясницу к своей «гнедой», чтобы увезти на ранчо.       — Попробовать что?       — Ремня по жопе?       Я чувствую, что мне не понравится, но соглашаюсь — очень уж у ковбоя глаза горят.       Он выдергивает ремень из моих джинсов.       — Хиловатый, конечно, — презрительно говорит Димка и помахивает петлей.       Нет, «клеймо» свечой это тоже совсем не подарок, но это максимум, до чего мы додумались во время своих игр. Мы ничего не слышали про БДСМ, мы даже слова такого не знаем.       Интернет ещё по карточкам и выходить туда нужно через городской телефон, мобильные операторы берут деньги за входящие звонки, а самая крутая тачка — это похожий на вспухшую селёдку «Шестисотый» Мерседес. В школах ещё не учат Закон Божий, слово «демократия» еще не стало ругательством, традиционные ценности — это доллары под матрасом и золото, а не подмигивающая обоими глазами хитрожопая «духовность».       Мы наивны и чисты. Мы просто играем.       Димка замахивается ремнем и бьет. Может быть, с непривычки, а может быть, потому что я согнут пополам и под животом у меня «гнедая» — точнее, валик от дивана, — но мне дико больно. Я ору.       — Неженка, — презрительно хмыкает Димка. — Ещё двадцать. Терпи!       Я терплю, но с трудом, с каждым ударом проникаясь к Димке глубоким уважением, — его-то всю жизнь так воспитывают, — а к дяде Серёже темной злобой.       — Как ты это, блин, выносишь? — скулю я.       — Привык.       Убрав ремень, он ещё долго меня успокаивает. Веревки натирают мне спину, щиколотки и запястья, но он не отвязывает свою «принцессу». Когда боль отпускает, и я, наконец, начинаю дышать нормально, он злодейски улыбается и шепчет мне на ухо:       — А теперь клеймо.       Месть моя страшна: я привязываю его к кровати той же бельевой верёвкой, ухмыляюсь: «Хорошо зафиксированному пациенту анестезия не нужна» и, потискав его малыша, ввожу градусник прямо внутрь уретры. Он терпит до половины, а потом вопит так, что я понимаю — это уже не игра.       Так мы сами открываем для себя понятие «стоп-слово».       В августе проходят вступительные экзамены. Димка поступает. Я последовательно проваливаюсь в два медицинских и один актёрский, а в юридический у меня даже не берут документы — мой средний балл ниже проходного. Я лузер. Через год меня забреют в армию и, вооружив саперной лопаткой, отправят умирать в Чечню. Чтобы этого не случилось, переполошившаяся родня в последний момент пристраивает меня в «Заборостроительный» на такую скучную специальность, что зубы ноют, но мне деваться некуда.       Горюю я недолго. После экзаменов приезжает Димка — он на даче до конца лета. Один — родители уехали к морю. Его тоже звали с собой, уговаривали и пытались заставить, но он выстоял. Захотел «хлебнуть взрослой жизни», пожить самостоятельно, испытать себя бытом. Дядя Сережа на эти слова купился и разрешил.       Я переезжаю к Димке. Мы принадлежим друг другу, растворяется друг в друге. Мы жрём бутерброды и чипсы на завтрак, обед и ужин. Пьем пиво и кое-что покрепче, на что хватает денег. Курим на веранде, как взрослые. Целыми днями не выходим из дома, так что соседи начинают волноваться и, кажется, что-то подозревать.       Мы трахаемся, играем в «Доктора», в «Ковбоя и принцессу», в «Ковбоя и доктора», «Гнедую, доктора и принцессу» и во все, что предлагает воображение и юная безбашенная похоть. Мы топим старую баню и паримся там до одури. Спим до обеда и бегаем по ночам голыми купаться. Мы заходим в своих играх всё дальше и дальше, пробуем все позы, на которые способны наши гибкие, как резиновый эспандер, тела, и нам не надоедает.       Это наш месяц. Так хорошо нам не будет уже никогда.       Время замирает стоп-кадром. Я навсегда запоминаю момент: теплый летний вечер, солнце садится за облепиху. Димка развалился в старом шезлонге в максимально расслабленной позе, и золотой свет рисует его силуэт. Это самая прекрасная линия, которую я видел в своей жизни: растрёпанная челка падает на высокий лоб, красивый до одури профиль его ещё детского лица, линия шеи, впадинка между ключиц. Блестящая капля пота стекает с груди на плоский живот. На подлокотнике рука с паутинкой вен, между тонких пальцев зажата сигарета.       Семнадцать лет — это вершина человеческой красоты. Дальше будет только лишнее: волосы там, щетина здесь, морщины там, складки здесь. Дутые мышцы, которые никому не нужны, жир, который не нужен тем более. Взросление уродует людей. Калечит.       Красивый семнадцатилетний парень — это вершина человеческой эволюции. Апофеоз. В мире нет ничего лучше моего Димки.       — Прикольно, — говорит он и затягивается. Красный огонек сигареты шипит, Димка выпускает дым. — Прикольно.       Мы обсуждали, кто мы друг другу. Друзья? Наверное, больше. Любовники? То есть, мы любим друг друга? Это звучит слишком по-девчачьи. Мы не целуемся в губы и не говорим о любви. Нам прикольно. Как бывает прикольно в семнадцать лет, когда этим словом выражается весь спектр эмоций.       Те три недели в августе станут самым счастливым временем в моей жизни. Но даже той, пустой, семнадцатилетней головой я понимал: счастье не бывает надолго. С вершины можно двигаться только вниз.