Призрак презрения

       Мэриголд долго, очень долго не встречалась со Снейпом по ночам. Она мысленно оправдывала себя — мол, у неё много дел, встречи с Дамблдором, учёба, да ещё и Малфой, кажется, замышлял что-то необычайно паршивое…          Ей было стыдно.          Она в прошлый раз очень плохо поступила со Снейпом. Просто высказала ему своё желание, которое он с чего-то должен был исполнить, и всё. Даже не поговорила с ним по-нормальному.          И оставила там, на башне, одного.          И так и не приходила к нему с тех пор, пока он по её желанию — холодному приказу — вёл себя безмерно мило с теми, кого ненавидел.          Стыд не пускал её на башню — но, чем дольше она туда не шла, тем больше в ней было стыда.          И, наконец, она пошла на башню.          (Он ведь даже не спросил у Гермионы, кому она одалживала термос.)        Она пошла на башню — а Снейп уже был там.          И она была внезапно рада его видеть.          Она улыбнулась ему сама, первая, честно.          — Не думала, что сюда можно опоздать, — сказала она мягко.          Площадка на башне была запорошена тонким слоем снега, и его не было только там, где сидел Снейп — и снег исчезал при прикосновении к его щиту.          Снейп достал палочку, и снег на башне исчез, просто испарился.          Мэриголд послушно села рядом с ним, и камень оказался уже тёплым.          — Я готов ждать вас вечность, — сказал Снейп, светло улыбаясь.          Какой ужас. Теперь у них было действительно настоящее свидание.          — Вы совсем сошли с ума, — сказала она. — Я думала, что Поттер вас переубедит, и вы откажетесь от идеи слушаться меня во всём… Но вы, наоборот, выполняете это моё желание с таким усердием, что мне самой страшно становится. Я вам, кажется, не говорила начинать его по-настоящему учить?          Снейп пожал плечами.          — Как-то само собой вышло. Как-то… если его не оскорблять и не язвить, то получалось, что и говорить больше нечего. — Он замолк, вздохнул и легко и светло улыбнулся, смотря на неё. — Я должен вас поблагодарить.          — За что? — опешила Мэриголд.          — За эту… как вы в прошлый раз выразились, пытку. Я… никогда бы не подумал, что мне нравится общаться с Поттером. Он, оказывается, умён и очень адекватен. И почему-то он совсем не стал пользоваться своим новым положением и творить несусветную дурь. Он просто начал… хорошо учиться. Задаёт умные вопросы, старается, с ним поговорить можно. Я не изменю своего мнения об учениках Гриффиндора, большинство из них — неисправимые кретины, и вытягивают их только Поттер и Грейнджер. Но Поттер и Грейнджер заметно выделяются. Про Грейнджер, впрочем, я всегда это знал, а вот Поттер меня удивил.          Мэриголд вздохнула.        — Ну вот, оказывается, как всё хорошо, если не запугивать учеников до неадекватности, — саркастично сказала она.          Снейп поморщился.          — Почему-то все, кроме Поттера, не запугались до неадекватности.          Мэриголд вздохнула снова.          — Все дети разные, — сказала она. — Что, до Поттера у вас таких не было?          Снейп ненадолго задумался.          — Были, — признал он. — Плакали. Даже в обморок пару раз падали. Но не на каждом же уроке.          — А вы их на каждом запугивали?          Снейп тяжело вздохнул.          — Я просто… ладно. Это было противно — видеть, как он рыдает. Это было совсем не похоже на его родителей, таких же гордых и жестоких.          Мэриголд опять вздохнула. Посмотрела в небо — звёзды были закрыты тёмными облаками.          Жизнь с дядей и тётей не научила её быть гордой.          — Вы хотели ему отомстить, и он был вам противен… а теперь вы не хотите отомстить?          — Он совсем не похож на отца, — сказал Снейп. — Внешне — пожалуй, но да… Я признаю, я и раньше это видел, Джеймс никогда не стал бы рыдать на уроках, каким бы ни был преподаватель. Но помимо этого — теперь я вижу, что Поттер не раздолбай и не идиот, любит и умеет учиться. Совсем как его мать. Я… чем дальше, тем больше понимаю, что Лили поступила со мной не менее жестоко, чем Джеймс — пусть и один раз, а не многие — но мысль мстить ей всё ещё кажется мне неприятной, и как будто это совсем не обо мне. Я не могу мстить за поступки Лили.          Мэриголд теперь смотрела на Снейпа и понимала — в попытке сделать себе что-то хорошее, а ему — что-то плохое, она случайно сделала что-то хорошее и ему.          Наверное.          — Как вы себя теперь чувствуете? Когда не мстите Джеймсу через его сына.          Снейп улыбнулся. Ей. Счастливо.          — Я теперь вижу, что от Джеймса ничего не осталось. Он погиб — а его сын совсем не как он.          Мэриголд не могла не удивиться:          — А как же то, что он всё время влипает в неприятности?          — Ну так его Альбус подталкивает. То есть, я был бы рад, если бы Поттер ему сопротивлялся — это бы характеризовало Поттера куда лучше. Но я понимаю, что, даже если бы Поттер ему сопротивлялся, то как бы Поттер ему ни сопротивлялся — Альбус найдёт другой подход, Альбус всегда найдёт, как его заставить пойти туда, куда Альбусу надо его отправить. Здесь играет Альбус, а не Поттер. Джеймс… Джеймс был как близнецы Уизли, только куда более жестоким. Он делал то, что он делал, исключительно сам. Альбус тогда только подталкивал его к тому, чтобы он чувствовал себя золотым мальчиком, чтобы чувствовал, что ему всё можно — но дальше он уже сам проявлял свою фантазию в том, что бы ему идиотского и гадкого делать. Поттер, его сын, не проявляет свою фантазию. Он идёт туда, куда его толкает Альбус. Альбус тоже толкает его к тому, чтобы он чувствовал себя золотым мальчиком и знал, что ему всё можно. Поттер его слушается, думает, что ему всё можно, и это не менее мерзко, чем с Джеймсом… но он хотя бы учится и не издевается над однокурсниками.          Такая речь, такая речь.          (Он её понимал лучше многих, оказывается.)          — Согласна, — сказала Мэриголд, — это мерзко. Но вам не приходило в голову, что в этой школе лучший способ выжить — это во всём слушаться Дамблдора?          — Я это прекрасно знаю, — пожалуй, даже слишком жёстко сказал Снейп. — Но вседозволенность и выделение — это награда, а не очередной приказ.          Мэриголд ухмыльнулась так, что самой стало неприятно от того, как в этот момент наверняка скривилось её лицо.          — Вам было бы приятно, если бы вы хотели просто жить и учиться, а вас бы делали всеобщей знаменитостью, заставляя всех вокруг вас ненавидеть, вам завидовать, становиться вашими фанатами, менять своё мнение от любви до ненависти из-за дурацких непроверенных слухов, считать вас мишенью, искать у вас защиты, обвинять вас во всех своих бедах, бояться вас, считать вас всемогущим… и так далее?          Снейп смотрел на неё удивлённо. Потом отвернулся. Он долго смотрел на лес и на небо. Башню снова запорошил снег, обходя их щиты, и Снейп опустил палец в лёгкую прослойку снега на камне и смотрел, как вокруг его пальца снег тает.          — У меня никогда не было такого опыта, — наконец сказал он. — Я никогда не был золотым мальчиком. Но я никогда не хотел, чтобы мной восхищались… кто-то, кроме Лили. Но, вы полагаете, это наказание за что-то?          (Это была пытка.)        — Нет. Это просто нужно Дамблдору. Чем больше внимания на Поттера обращают все, тем больше внимания на него обращает Волдеморт. Тем более он помешан на Поттере — и тем более он не обращает внимания на всё остальное. И тем более он сходит с ума.          Снейп теперь молчал озадаченно.          — Я никогда не думал об этом, — удивлённо сказал он. — Вы… очень умны.          Она просто жила шестой год в эпицентре.          Она просто мечтала разобраться наконец с Волдемортом — и больше никогда не надевать иллюзию внешности Гарри Поттера. Стать какой-то незнакомой девушкой, Мэриголд Эванс, например, не участвовавшей в войне, не учившейся в Хогвартсе. И жить где-нибудь на отшибе, возможно, вообще в маггловском мире, и всё.          И всё.          — Это понятно каждому, кто имеет хоть немного мозгов и видит мучения Поттера. — Она пожала плечами. — Знаете, я тут подумала… вы сами учили Поттера очищаться от эмоций, когда учили его окклюменции.          — Я не учил. Я издевался.          — Я рада, что вы это понимаете, — спокойно сказала Мэриголд. — Но вы сами говорили мне, что вы учили его этому. Но вы сами очистились от эмоций только сейчас. И стали что-то видеть. Если принимать людей без эмоций, то можно увидеть больше.          Он снова некоторое время молчал.          — Вы умнее меня, — сказал он.          — А вы развивайтесь, — почти издевательски сказала Мэриголд. — Может, ещё что-то новое и умное узнаете.          Они долго молчали.          Снег стал идти сильнее. Мэриголд рассматривала снежинки — они были шестиугольные и все разные. Она сделала так, чтобы они не таяли на её щите, и рассматривала их как будто на невидимом стекле.          Снежинки никто не рассматривал. На них смотрели как на маленькие пылинки снега, и не рассматривали, потому что все же знают, как выглядят снежинки, да?          Все же знают, кто такой Гарри Поттер.          А можно повернуть это обратно?          Все знают, кто такой Северус Снейп?          Кто он такой?          — Знаете, — вдруг сказал Снейп, — я помню. Вы говорили, Дамблдор против чужой смерти только на словах. Знаете… вы, оказывается, правы.          Он так говорил — постоянно — как будто она всегда была права.          — Вы только что это поняли? — криво усмехнулась Мэриголд. — И что же вы такое выяснили?          Снейп вздохнул.          — Я дал непреложный обет. О том, что я выяснил, я могу рассказать только Поттеру, и только при выполнении определённого условия. Но… если хотите, я расскажу вам?          Несколько мгновений Мэриголд в шоке смотрела на него.          Повернулась. Придвинулась поближе. Села поудобнее.          С размаху врезала ему по скуле.          — Достаточный ответ? — холодно и жёстко спросила она.          На лице Снейпа наливался синяк и сияла улыбка.          — Ну, если бы я вам рассказал, я бы умер, и вы бы имели эту информацию, — сказал он тем не менее. — И сами решали бы, что с ней делать. Это очень важная информация для Поттера… и вы, в отличии от меня, не имели бы ограничений и условий, и могли бы рассказать это ему когда угодно, и вообще выбирать, рассказывать или нет.          Если Дамблдор сказал то, что сказал — значит, условие рано или поздно исполнится — в любом случае — и она в любом случае рано или поздно всё узнает.          Но.          Она жестоко ухмыльнулась.          — Вы хотите повесить на меня ещё и эту ответственность?          Лицо Снейпа стало очень смешно виноватым.          — Шучу, — очень мрачно и зло сказала Мэриголд. — Сколько раз мне ещё вас ударить и что мне ещё с вами сделать, чтобы вы раз и навсегда запомнили, что я вам запрещаю — слышите, запрещаю умирать. Что. Бы. Ни. Происходило. Вы должны жить! Вы. Должны. Жить. Слышите?          А Снейп продолжал улыбаться.          …И Мэриголд вдруг поняла.          — Вы сказали это только для того, чтобы услышать от меня вот это, да? — грустно спросила она.          Снейп продолжал улыбаться — совсем уж счастливо и сумасшедше.          Мэриголд хотелось врезать ему ещё — но она не имела привычки бить за себя, за то, что что-то сделали ей — а не другим или себе.          — Вы ужасно ухаживаете за женщинами, — сухо сказала она.          — Вы очень понятливы, — сообщил ей Снейп.          — А вы идиот, — не польстилась Мэриголд.          — Я знаю. — Он продолжал улыбаться. — Я вас люблю.          Она скривилась.          — Я знаю.          И отвернулась.          И её мысли вернулись к тому, кто такой Северус Снейп — потому что сейчас и вообще рядом с ней он становился совсем не похож на себя обычного.          Она никогда не могла подумать, что тот Северус Снейп, которого она знала, будет так глупо манипулировать любимой девушкой, чтобы услышать то, что он просто хотел услышать, и получить по лицу — а ведь он знал, что получит по лицу. Но он знал, что услышит то, что он хотел.          (Услышать это было ценнее, чем пожертвовать чувством боли.)        (Факт того, что за это она его ударит, был достаточно приятен, чтобы стерпеть удар по лицу.)          — Больше я на такое не куплюсь, — зло предупредила Мэриголд.          — Я вас люблю, — повторил Снейп.          — Я вас — нет, — отрезала она.          — Знаете, мне всё равно, — ответил Снейп, не меняя счастливого тона. — Знаете… я счастлив чувствовать то, что чувствую. Это… чистое счастье. И вы, как бы избито это ни звучало, хорошо на меня влияете. Вот, исправили мои отношения с Поттером… и с самим собой. Я счастлив, что встретил вас. И… я ухаживаю за вами так, как у меня получается. Я никогда не ухаживал за женщинами. Может, я очень плох в этом, но я счастлив видеть, как вы реагируете. Я счастлив, что вы реагируете именно так, как реагируете. Я счастлив.          И Мэриголд просто не могла не ударить в такое открытое мягкое место.          — Значит, вы заботитесь только о том, чтобы счастливы были вы,— холодно сказала она.          И он замолк, как будто его выключили.          И смотрел на неё виноватыми и почти шокированными глазами.          — Да… — наконец сказал он с растерянностью. — Вы правы. Я больше не буду.          И замолк.          И опустил голову.          И она тут же пожалела о том, что сказала это.          Почему она сказала это? Почему даже не подумала ни о чём — просто увидела, что можно сказать что-то жестокое, и сразу сказала?          Просто по памяти? Он всё время был жесток с ней, и у неё уже рефлекс — бить, когда можно?          Но он же больше не будет!          Мэриголд вздохнула.          Придвинулась к нему так, что почти касалась его боком. Чувствовала его тепло.          Его волосы сегодня были чистыми. Она раньше не замечала — но, наверное, он уже давно начал больше заботиться о себе.          Чтобы произвести на неё впечатление?          Или ради себя?          — Я больше не буду, — повторил Снейп виновато.          Его ладонь лежала у него на колене. Мэриголд обратила на неё внимание — и вдруг заметила, какие у него красивые руки. Длинные пальцы красивой формы.          Мэриголд положила свою ладонь на его ладонь.          Он вздрогнул.          Но она не убрала руку.          Кожа была тёплая, почти горячая.          Снейп отвернулся, и так они и сидели, и Мэриголд смотрела на падающий снег и на волосы Снейпа.          И заметила, что он дрожит — едва заметно, но она заметила, она заметила нечаянно, она бы не заметила.          Он плакал.          И Мэриголд совсем не знала, что делать. При ней плакал Снейп.          Снейп.          Северус Снейп.          Она… что в таких ситуациях надо делать?          Она совершенно не умела вести себя правильно, когда кто-то плакал. При ней никто никогда не плакал.          Всегда плакала только она сама.          Когда она плакала, Гермиона просто была рядом, и всё? Гермиона никогда ничего не говорила.          Её всегда устраивало то, что делает Гермиона — всегда было хорошо, она всегда чувствовала поддержку.          Она крепче обхватила руку Снейпа и осталась молчать.          Она не знала, сколько он плакал, отвернувшись от неё. Она всё время сомневалась в принятом решении просто молча быть рядом. Она вообще не знала, поддержка ли это, и нужна ли ему действительно поддержка от неё, такой ужасной возлюбленной.          Но она не могла придумать ничего лучше.          Снег становился всё реже, всё, казалось, медленнее, а потом и вовсе перестал. Небо медленно, но уверенно очищалось от своих тёмно-серых туч. Ещё немного, и покажутся звёзды.          Ещё немного, и Сириус увидит, как она держит за руку плачущего Снейпа.          Что подумал бы об этом Сириус?          Но она не посчитала бы его правым, что бы он ни захотел ей сказать.          Это её жизнь, и даже если это ошибка, она имеет право делать свои ошибки сама.          — Спасибо, — сказал Снейп виновато. — Извините.          Не за что, но это прозвучало бы так избито, если бы она это сказала.          Кажется, он почти перестал плакать.          — Бывает, — сказала она.          С ней это бывало постоянно.          Но он всё ещё не смотрел на неё.          — У меня такого не было уже пятнадцать лет, — возразил он.          Сильный.          Потому что она не была бесчувственной дурой и понимала, что он пережил много того, от чего очень естественно было бы сесть и плакать. Кричать, истерить, кидаться вещами, бить людей, пить, ещё что-нибудь, что делают люди, когда им неизбывно плохо.          За пятнадцать лет — у него погибла его Лили, он отдался Дамблдору и сам теперь говорил, что по глупости, сам теперь говорил, что Лили сломала ему жизнь. Он проиграл, Пожиратели Смерти проиграли, он пережил арест, а потом он стал работать в школе и был деканом побеждённого факультета, и над детьми, за которых он нёс ответственность, издевались все, особенно безбашенные гриффиндорцы, для многих из которых, как для Джеймса и Сириуса, жестокость могла быть чем-то нормальным, если она была по отношению к слизеринцам. А теперь возродился Волдеморт, Снейп снова работал на обе стороны, и ему должно было быть невероятно сложно.          — У меня это бывает очень часто, поэтому я всё время ношу с собой успокоительное и бодрящее зелья. Из них получается очень хороший коктейль. И энергию даёт, и успокаивает, и настроение повышает, и концентрацию улучшает… у меня в сумке есть, дать?          Сумочка у неё была маленькая, старая тётина. В школе она её не носила, потому что сумочка была с цветочками, которые почему-то считались атрибутом женственности. Она её носила, только когда была девочкой, и по этой сумочке идентифицировать Гарри Поттера было невозможно.          Снейп повернулся и посмотрел на неё. Веки у него опухли, но лицо было неожиданно бледным.          Он теперь — почему-то — не стеснялся.          — И часто вы эту смесь пьёте? — поинтересовался он.          — Когда я понимаю, что сейчас мне нельзя будет плакать, а плакать захочется. Но в случаях, когда уже плачешь, тоже помогает. А вот когда выпил, пока всё хорошо, но потом становится очень плохо — тогда может и не сработать.          — То есть, иногда вы это пьёте, когда знаете, что сейчас будет ужасная ситуация, и оно… всё равно не помогает?          Мэриголд пожала плечами.          — Ну да.          — То есть вы часто перед ужасными ситуациями знаете, что сейчас будет ужасная ситуация?          — Конечно.          Он смотрел так, как будто не понимал, как это вообще возможно.          — …И оно вам не помогает.          — Иногда.          Он тяжело вздохнул.          — Что у вас за жизнь такая?          Мэриголд вздохнула тоже.          — Ну вы же знаете, что я вам не скажу, правда?          Он опустил голову так, что волосы теперь закрывали его лицо — кажется, вспомнил про опухшие веки.          — Знаю. Просто… вы ведь очень сильная. Я не знаю точно, через что вы прошли, но я уже сделал выводы о вашей силе. Я знаю. И если вы не справляетесь…          — Я справляюсь, — отрезала она.          Пожалуй, излишне жёстко.          — Если вы пьёте зелья, то это значит, что вы не справляетесь, — возразил он.          И ему, как и Дамблдору, она тоже сказала:          — Я справляюсь. Просто мне нужна помощь зелий.          Он покачал головой.          — Вы сами сказали, что вы и с зельями не справляетесь. И потом… зелья — это не помощь. Зелья — это медленный яд, который отравляет ваше тело.          Мэриголд поморщилась.          Вот Гермиона давно уже ничего не говорила. Гермиона, единственная из всех, её понимала.          — То, что я справляюсь, не относится к слезам и чему-то такому. И к эмоциям вообще. Я справляюсь — это значит, что я делаю то, что надо. Что при этом я чувствую — это не имеет значения. То, что я не всегда могу сдержать свои чувства — это плохо, но терпимо.          Снейп некоторое время сидел совсем неподвижно. А потом повернул руку, на которой лежала её рука, ладонью вверх. Взял её за руку. Сжал.          Накрыл её ладонь второй рукой.          — Я… представляю, — медленно сказал он. — Возможно, ваша жизнь похожа на мою.          Да. Только она не издевается над беззащитными.          И тут её резко ударила злость.          Мерзость.          И она знала, что делать, если он её разозлил.          Она вырвала руку из объятий его ладоней и вскочила.          — Акцио, метла!          — Мэриголд!          Он вскочил следом — но не посмел, не посмел, снова не посмел её коснуться.          И вскоре она уже была далеко.