Призрак презрения

      Было сложно.          Остаток лета Мэриголд жила с Северусом в доме в Паучьем тупике. Северус сказал, что ненавидит это место, и Мэриголд предложила сделать капитальный ремонт. Северус сказал, что она может делать с его домом всё, что угодно, хоть сжечь, и она увлечённо и радостно всё лето делала ремонт. С магией это было легко — ей не нужна была ничья помощь, а денег ей родители оставили много. Раньше у неё не было никакого своего пространства — чулан под лестницей, и тот она не могла обставить по своему вкусу. Так что ремонтом целого дома она практически наслаждалась. И после её работы там можно было жить.          Северус рядом оказался невыносим — он извинялся каждый раз, когда ему казалось, что ей что-то не нравилось. Он постоянно извинялся. Мэриголд пробовала считать, сколько раз он извинялся — доходило до двадцати восьми раз в день.          Но она терпела.          Отучится — постепенно.          Это лишь последствия их ненормальной, нечеловеческой жизни.          На вопросы, в чём кажется невыносимой она, Северус не отвечал.          По ночам ей было очень странно — она чувствовала себя плюшевым мишкой. Он всё время, каждую ночь, обвивал её всеми конечностями и не отпускал, пока не просыпался. От этого становилось жутковато.          Она надеялась, что со временем он перестанет так подсознательно бояться, что она исчезнет.          Она никогда раньше не была в отношениях. Она плохо понимала, что значит — быть в отношениях. В школе к ней иногда клеились девушки — та же Чжоу или Ромильда, например. Девушек она отшивала — и теперь понятия не имела, как строить отношения.          Северус тоже, оказывается, никогда не имел отношений. Она была почти в шоке, когда узнала об этом. Но это было так, много лет у него была только любовь к Лили, и он и знать не хотел никого другого. А потом ему стало и не до девушек.          Из Австралии вернулась Гермиона — одна. Родители, как она и ожидала, сказали, что не хотят её видеть. Гермиона решила, что будет иногда звонить им и писать — и они станут спокойнее к ним относиться. Хотя бы мама. Родители Гермионы остались жить в Австралии — во-первых, они продали всё своё имущество ради переезда — и, во-вторых, им там понравилось. Гермиона была — хотя бы этому — рада. После окончания войны совсем не верилось, что всё теперь будет хорошо, ей всё время казалось, что скоро случится что-то ужасное.          Мэриголд в виде Гарри Поттера поприсутствовала на многих судебных процессах, в том числе и на суде над Северусом Снейпом — на котором он был полностью оправдан. Министр Кингсли гордо вручил ему Орден Мерлина первой степени.          Гарри Поттер тоже получил Орден Мерлина.          А потом исчез.          Просто так, никого не предупреждая, никому ничего не объясняя. Просто перестал появляться на публике. Вообще нигде.          Гермиона пустила слух, что Гарри Поттер, стесняясь своей известности, уехал в США доучиваться и жить.          Невилл честно написал письмо, и Мэриголд ответила ему, что теперь действительно живёт в США, потому что общегосударственная известность и слава переносится ею очень тяжко, и что всё на родине напоминает ей о войне и о погибших.          (И это было правдой.)          Она написала Невиллу, что после окончания Ильверморни собирается жить в мире магглов.          Собственно, раньше она так и планировала.          Она, конечно, никак не могла ожидать, что в её жизни появится Северус.          Ветераны войны вернулись в Хогвартс на седьмой курс — заново. Понятно было, что при Кэрроу в Хогвартсе ничему не учили, только шла непрерывная война — и поэтому все её одноклассники остались на второй год.          Только вместо Гарри Поттера там никому не известная Мэриголд Эванс, которая сказала, что была на домашнем обучении.          Фамилию пришлось сменить — не врать же, что она какая-то там двоюродная сестра Гарри Поттера.          Они всё так же ходили везде вместе с Гермионой — все считали, что Гермиона просто быстро подружилась с новенькой.          (Мэриголд всё ещё никак не могла понять, почему Гермиона выбрала её и войну, а не родителей и мирную жизнь.)          Хорошо, что после авады Волдеморта её шрам вначале побелел, а потом и вовсе исчез. Не надо было его прятать.          Не было никаких напоминаний о том, чем она была, что она делала все эти годы.          (Шрамы от пера Амбридж Северус вывел тёмным ритуалом. Не было никаких напоминаний.)          Директором школы, к большому удивлению Мэриголд и Северуса, стал Северус. МакГонагалл сначала учинила ему форменный допрос, на котором он кривился и злился, но отвечал, а потом долго плакала и извинялась за то, что так плохо о нём думала, и на этом он кривился ещё сильнее, чем на допросе.          Директора выбрали волей четырёх деканов, деканом Слизерина остался Слагхорн.          И, разумеется, на второй день вся школа знала, что новенькая Мэриголд и есть та самая Мэриголд, в которую всё это время был влюблён директор Снейп.          Мэриголд и не думала опровергать эти слухи — она часто проводила время с Северусом в директорском кабинете или в лаборатории в подземельях, где он на досуге экспериментировал с зельями, и она часто не ночевала в башне Гриффиндора. Она часто ловила на себе завистливые взгляды многих слизеринок и некоторых слизеринцев.          Очевидно, своего бывшего декана слизеринцы обожали, и теперь были страшно недовольны тем, что всем его вниманием завладела какая-то возлюбленная, которая даже не участвовала в битве за Хогвартс ни на чьей стороне.          Мэриголд было на всё плевать.          Профессор МакГонагалл всё время смотрела на неё странно.          Однажды они встретились в коридоре ночью — Мэриголд шла в директорский кабинет, профессор МакГонагалл патрулировала коридоры. Теперь тем, кто остался на второй год, были не писаны никакие правила. Впрочем, шляться по школе после отбоя хотелось не особенно многим, поэтому в тёмных коридорах Мэриголд редко кого-то встречала.          — Я знаю, кто вы, — сказала МакГонагалл очень серьёзным голосом.          — Но вы ведь никому не скажете, профессор? — не испугалась Мэриголд.          — Вы — реинкарнация Лили, — продолжала профессор МакГонагалл, будто не заметив её слов.          Мэриголд не выдержала и рассмеялась.          Покачала головой.          — Нет, профессор. Это совсем не так.          — Вы уверены? — неожиданно спросила профессор МакГонагалл.          — Абсолютно. Я — не её реинкарнация и никогда не хотела ею быть. Я — её дочь.          Профессор МакГонагалл обмерла, а потом плотно сжала губы.          Сложила руки на груди, плотно обхватила левой рукой пальцы правой руки.          — Что ещё ужасного утаил от меня Альбус? — спросила она сорванным голосом.          Люди всегда принимали близко к сердцу знание о том, что профессор Дамблдор утаил от них что-то ещё, чего они не знали.          А Северус в этот раз не знал, что она собирается к нему прийти.          — Пойдёмте к вам в кабинет, профессор. И я расскажу вам, что именно утаил от вас профессор Дамблдор. Только я вас предупредила о том, что вам это совсем не понравится.          — Я знаю, — печально сказала профессор МакГонагалл, становясь на миг совершенно не похожей на строгую и стойкую себя. — Чем больше я узнаю, тем меньше мне всё это нравится.          А Мэриголд чувствовала себя невероятно легко. Чем дольше она жила в своём истинном облике, тем больше к ней приходила уверенность в том, что в её истории нет ничего постыдного. Да, общественность в эту историю не поверила бы, но общественности и не надо ничего из этого знать. А вот отдельные люди — любившие Гарри Поттера, знавшие его — они могут иметь право знать, кто скрывался под какой маской, с кем они дружили, кого они знали все эти годы. Они имели право знать.          Они могли не простить — но они имели право знать.       А что они могли не простить — вероятность этого всё-таки была крайне мала. Потому что они все подчинялись приказам Дамблдора, они все воспринимали его слова как истину в последней инстанции — и странно было бы винить её за то, что она тоже делала это.          Мэриголд спокойно пила чай, профессор МакГонагалл плакала, спрятавшись в носовой платок, но уже не стесняясь своих слёз.          — Он всем сломал жизнь, — говорила она, всхлипывая. — Вы все… Мы все… Я думала… Я думала, он спасал Лили и Джеймса, я думала, он спасал вас…          — Все так думали, профессор. — Мэриголд была спокойна. — Он спасал Невилла. Он всё равно никого не спас.          — Но вы… Он сказал вам умереть… Вы ведь не пушечное мясо, вы ребёнок…          — Ему нужно было разгрести то, что он сам же и устроил. Для этого я должна была умереть, причём — от руки Волдеморта. Что ж, он разгрёб всё это, мы не можем этого не признавать.          — Вы говорите, он показывал вам воспоминания о Волдеморте в детстве, в юности. Неужели этот человек изначально был таким? Неужели его нельзя было воспитать хорошим?          — Можно было, профессор. Если бы на него изначально обращали особое внимание — и много внимания уделяли тому, чтобы он рос хорошим человеком. Но в школе много учеников, и никто не мог ожидать от одного из них, что он станет таким, и никто не готов был уделять ему особе внимание. Это про меня профессор Дамблдор знал, что мне предстоит подставиться под аваду — и поэтому делал всё, чтобы я в конце концов пошла и подставилась.          — И вы пошли и подставились… — эхом повторила МакГонагалл.          Мэриголд пожала плечами, чувствуя себя невероятно циничным человеком.          — И я пошла и подставилась. Это… не так страшно, как кажется.          — И что там? Там, за гранью? — спросила профессор МакГонагалл.          — Я очутилась на вокзале Кингс-Кросс. Там был поезд, в поезде сидели какие-то люди — но я была не в поезде, а на самом вокзале. И ещё там был Северус. Я решила, что мы не можем просто так умереть, взяла его за руку и пошла к выходу с вокзала.          — У него была клиническая смерть, — вспомнила профессор.          — Да, я так и подумала. Там… ничего страшного. Не надо бояться умирать.          — И вы не испугаетесь, когда придёт время?          — Не испугаюсь.          Профессор МакГонагалл вздохнула.          — Вы его любите? — внезапно спросила она.          — Думаю, да.          — Вы столько лет ненавидели друг друга.          — Но ведь не зря говорят, что от любви до ненависти — один шаг.          — И всё же, мне не верится… вы собираетесь пожениться?        — Да, когда я окончу школу. Пока я в школе, это как-то… странно. Хотя все всё и так знают.          — Магический мир консервативнее маггловского. Следите, чтобы злые языки не окрестили вас девушкой лёгкого поведения.          Странно было слышать такое от профессора МакГонагалл.          — Мы пережили самое страшное, профессор, — мягко сказала Мэриголд. — После такого всё это — мелочи. Должно пройти время, прежде чем люди снова вспомнят, как говорить гадости, распускать дурные слухи, как вообще быть злыми не для врага, а для кого-то из своих. Должно пройти время, которого нам хватит.          — Берегите его, — сказала профессор МакГонагалл. — И пусть он бережёт вас. Вы правы, мы все пережили самое страшное. Мы не должны позволять каким-то мелочам рушить наши жизни и любовь друг к другу.          Мэриголд улыбалась.          Всё получилось хорошо.          Потом, позже, она обязательно расскажет свою настоящую историю Невиллу. И, может быть, ещё кому-нибудь.