Призрак презрения

      Северус плакал и плакал, плакал и плакал, и не мог остановиться.          Вся его жизнь была ложью.          Лили не погибла бы, если бы не Дамблдор.          Дамблдор заставил Мэриголд притворяться несуществующим мальчиком. Всё время носить иллюзию, не видеть себя, жить с мальчиками, видеть то, что девочкам видеть не следует, слушать их идиотизмы.          Он сам пять лет издевался над ней — а она боялась его и не могла ничего ответить. Он сам делал всё, чтобы она чувствовала себя ужасно.          А Дамблдор положил её жизнь на уничтожение Тёмного Лорда, и ему было плевать, чего она хочет. Она сказала: «всё, что угодно». Она сделала всё, что угодно. Она согласилась положить на это свою жизнь. Ему было плевать на то, чего она хочет — и она согласилась наплевать на это.          Влияние Дамблдора на людей всегда было просто пугающим.          (На него самого — тоже.)          И она этим и занималась весь этот год — она искала крестражи.          А потом он сам передал ей приказ умереть.          Она спасла его жизнь — а он передал ей приказ умереть.          Если бы он только знал!          Если бы он только знал…          А она спасла его жизнь — и пошла умирать.          Спокойно пошла умирать, когда Дамблдор приказал ей это.          Почему?          Почему?!          Он сидел и рыдал, и рыдал, и рыдал. Кажется, ему отливались все слёзы, которые по его вине выплакала Мэриголд.          В палату вошла молодая медиведьма — кажется, какая-то из его выпускниц.          — Что, вы умеете плакать? — насмешливо спросила она.          Конечно, его не любили.          Он не глядя и дрожащей рукой швырнул в неё импедименту.          Она увернулась.          Исчезла из дверного проёма.          Он в ужасе смотрел на свои руки. Если бы он знал, что всё это время… делал с Мэриголд всё самое ужасное, что только мог придумать.          И что мог придумать Дамблдор.          Почему она послушалась, пошла и умерла?          Да, так случилось, что она воскресла — потому, что авада Тёмного Лорда убила осколок его души, а не её…          Но она ведь не знала, что она воскреснет. До этого никто так не делал, невозможно было сказать, убьёт ли авада обе души, или только одну.          Почему она согласилась умереть?        Вернулась медиведьма. Он успел поставить щит, в который угодило сонное заклинание, он успел — она колдовала вербально, он успел — она попыталась ещё раз, он держал щит и держал — и не успел ничего сделать в тот момент, когда невербальным сомнусом в него выстрелили совсем рядом, и всё померкло.          Когда он проснулся, рядом с ним сидела хмурая Мэриголд.          Он сразу же попытался сесть в постели и выпрямиться — и почти возненавидел тот момент, когда Мэриголд помогла ему с этим.          Она старалась не смотреть на него.          И вообще опустила голову так, чтобы закрыться волосами.          — Извините, — тихо сказала она.          — За что? — поразился он.          Она не должна была извиняться.          Она ни за что не должна была извиняться.          Ей стоило убить его, а не извиняться.          — Мне сказали, вам было так плохо, что к вам пришлось применить сонное заклинание.          Он не мог не скривиться.          — Мне не было так плохо. Я просто переживал свои эмоции. Я выставил щит, когда они попытались наложить на меня сомнус.          — И как же они тогда вас достали?— удивилась Мэриголд.          Но всё ещё не смотрела на него.          — Пока я боролся против одной санитарки, вторая наложила дезиллюминационные чары, обошла мой щит, подошла ближе и тогда наложила сомнус. Я… пока не в форме, — добавил он почти без стыда.          (За это.)          За стеной волос мелькнула натянутая улыбка.          — Они тут изобретательные. И знают, как с вами работать.          Он решил, что это хороший знак.          — Мэриголд… я… молю вас о прощении.          Она наклонила голову ещё ниже, так, что теперь ничего, кроме рыжих волос, не было видно.          — Не думайте об этом, — как-то слишком торопливо сказала она.          Он вздохнул.          Он не верил.          — Я сделаю для вас что угодно.          Она резко дёрнула голову вверх.          — Не смейте.          Она сказала это зло и резко.          И замолкла.          — Я не понимаю, — признался он.          — Не смейте так говорить и так делать. Это… — В её голосе появился надрыв. — Почему вы всё время пытаетесь отдать свою жизнь кому-то или чему-то? Почему бы вам… просто не пожить для себя?        — Вы спасли мне жизнь, — возразил Северус. — Наверное, даже два раза. Вы открыли мне правду. Вы даже перестали ненавидеть меня, вы сами говорите, что простили меня, хотя это ужасно неправильно. Я многое должен вам. Несоизмеримо многое.          Мэриголд нервно и сильно сгибала правой рукой пальцы левой, тёрла их, жёстко, почти жестоко.          — Почему из ваших слов выходит, что я важнее, чем вы?          — Потому что это так, — спокойно отозвался Северус.          — Я сейчас вас ударю, — совсем сорванным голосом сказала Мэриголд. — Мне мешает это сделать только то, что это не поможет. Хотя… Я знаю, что вам поможет. Вы сказали, что сделаете для меня всё, что угодно?          Её голос стал опасно высоким, но она не плакала.          — Я сделаю всё, что угодно, — подтвердил он, уже ожидая, что ему сейчас скажут что-то совершенно неожиданное — но не будучи способен догадаться, что.          (Он только надеялся, что ему от её слов станет хуже.)          — Вот, раз вы сделаете ради меня что угодно, то давайте ради меня вы будете жить так, чтобы вам самому было хорошо. Будете работать там, где вам нравится, а не в школе, обставите себе красивый дом, заведёте семью, что там ещё можете хорошего сделать… Будете любить себя!          — Мне понравилось работать в школе в последнее время, — спокойно улыбнулся Северус. — А завести семью я могу только с вами. Но вы…          — А можно и со мной! — надрывно воскликнула Мэриголд и наконец заплакала.          Она совсем спряталась, вытерлась рукавом, полезла в сумку, достала два флакончика.          Северус протянул руку и перехватил её ладонь.          Она вздрогнула.          — Нет, — сказал он. — Не надо. Если вам надо поплакать, то вы лучше поплачьте.          Мэриголд замотала головой.          — Я постоянно плачу, — всхлипнула она. — Я плаксивая дура и истеричка.          — Значит, вы такой человек, — спокойно сказал Северус. — В этом нет ничего плохого. Каждый человек должен иметь право плакать столько, сколько ему необходимо.          Она снова замотала головой.          — Это ненормально.          — Это более чем нормально. Особенно — с вашей жизнью. Я скорее удивлён, что ваша Гермиона не плачет.          — Она плачет, — возразила Мэриголд. — Просто она сильнее меня. Она делает это, но у неё есть силы делать это так, чтобы мы этого не видели.          — Она сейчас с вами? — мягко спросил Снейп.          — Она улетела в Австралию.          — Зачем?          — Прошлым летом её родители не захотели добровольно уезжать из страны в связи с войной. Она заблокировала им воспоминания и внушила им, что у них никогда не было никакой дочери и что они всю жизнь мечтали переехать в Австралию. И что сейчас у них есть такая возможность. И они переехали в Австралию. И вот. Она отправилась возвращать им память.          Северус смотрел на неё с нарастающим ужасом.          Он не мог себе представить, что Грейнджер, невыносимая всезнайка и при этом неудержимая оторва, могла действительно такое сделать.          — Она знает, что они её не простят, — продолжила Мэриголд. — Но это лучше, чем если бы они вообще погибли, чем если бы Пожиратели взяли их в заложники. И… ей важно вернуть им их жизнь.          Северусу показалось, что слёзы Мэриголд стали высыхать — но, возможно, ему только показалось.          — Она сильнее меня, — повторила Мэриголд.          — Она стёрла память родителям. А вы пошли умирать, — возразил Северус.          Мэриголд пожала плечами.          — Это только я.          — Нет. И вы понимаете, что нет. — У Северуса получилось сказать это только слишком жёстко — но всё внутри него протестовало. — Когда человек умирает, то ему это не так страшно. Для него больше ничего плохого не случится. А вот для всех остальных этот человек умер, и его больше нет. Для вашей Гермионы, для меня, для всех ваших дорогих однокурсников. Вы умираете для них, а не для себя. Вы это понимаете лучше всех, Мэриголд, я знаю это. Почему вы пошли на смерть? Почему вы умерли?          Пожалуй, он говорил слишком жёстко.          Но он по-другому не сказал бы — к сожалению, он это знал.          Мэриголд, всё ещё с закрытым волосами лицом, пожала плечами. Вытерла рукавом невидимое лицо.          — Я всю жизнь положила на то, чтобы его уничтожить. Я не могла отступить.          — Это не вы положили. Это Дамблдор положил.          Она махнула на него рукой с мокрым рукавом.          — Идите к чёрту. Я… знала, что умру я одна. А не… все. И потом… для всех умер бы Гарри Поттер. А не я. А Гарри Поттер и так умрёт — пропадёт без вести. Закончатся послевоенные процессы, и его больше никогда никто не увидит. О том, что я — это я, знала только Гермиона.          — И она бы скорбела по вашей смерти.          — А потом поехала бы в Австралию возвращать родителям память. Потому что Волдеморт был бы уничтожен, Пожиратели Смерти были бы побеждены, и всё было бы хорошо. Её родители важнее меня.          — Её родители, которые её не простят и не примут, важнее вас, которая всегда была с ней?          — Это она всё время была со мной, а не я с ней… И да, они — важнее. Они — её родители.          Северус вздохнул.          Теперь он начинал понимать, почему Мэриголд сказала ему любить себя.          — Почему для вас важнее Гермиона, а не вы? Почему вы отдали жизнь ради неё?          — Не только ради неё, ради всех.          — Хорошо, ради всех. Почему вы не живёте ради себя?          Мэриголд вздохнула.          — Один-один, профессор.          Он вздрогнул.          — Почему вы назвали меня так?          — А как?          — По имени.          — Я же Гарри Поттер, которого вы ненавидите.          Они так хорошо разговаривали, а она всё время думала так.          Вот так.          — Вы — Мэриголд, которую я люблю. А я — Северус, который испортил вам половину жизни и отправил вас на смерть.          — Меня на смерть отправил Дамблдор. И сломал мне жизнь. А вы… Я знаю, если бы я под иллюзией не была похожа на отца, вы бы относились ко мне лучше.          — Может быть, но это не важно. Это я в любом случае виноват. Вы не можете этого отрицать.          Она вытерла лицо ещё раз — и, кажется, перестала плакать.          — Я знаю. Я не отрицаю. Но у меня было много времени, чтобы вас простить. У вас была тяжёлая жизнь, и вам надо было на кого-то срываться.          — Не смейте меня оправдывать.          Получилось, пожалуй, снова слишком жестоко.          — Я не оправдываю, я объясняю. И… это хорошо, что вы срывались на меня. Это означает, что вы меньше тиранили других учеников.          Он вздохнул.          Она опять.          — Почему вам их жальче, чем себя?          Она пожала плечами.          — Я… так привыкла.          Он устроился поудобнее на постели, сделал спину прямее.          — Война кончилась, — сказал он. — Вы можете просто жить.          — И что? — Её лица не было видно, но кривая ухмылка чувствовалась в голосе. — Вы сейчас скажете мне жить для себя?          — Почему нет? — отозвался он. — Если вы можете сказать это мне, то почему я не могу сказать это вам?          Мэриголд наконец закрыла лицо руками.          И Северус понимал, что ей сейчас очень хотелось бы убежать, но они были не на Астрономической башне, и он знал, кто она, и ей пришлось бы всё равно потом разговаривать с ним ещё — и теперь уже не только она регулировала частоту их встреч.          И теперь они были не одни, и слухи об убегающей в слезах возлюбленной Северуса Снейпа им были не нужны.          Однако…          — Хорошо, я не буду сейчас настаивать на том, чтобы вы жили для себя и любили себя. Это всё равно будет бессмысленно. Однако. Когда я сказал, что завести семью я могу только с вами, вы сказали, что можно и с вами. Это вы в пику мне, или вы правда так думаете?          Он сознательно не обращал на это внимания до этого момента. Он знал, что правдивость этого утверждения очень маловероятна, и специально акцентировал внимание на более важных, более актуальных вопросах.          Но он не мог не спросить об этом.          Мэриголд опустила голову ещё ниже — хотя, казалось бы, ниже уже было некуда.          — Я… не знаю точно. Но вы хороший человек. И, на самом деле, я к вам неравнодушна. Я точно не знаю, что я чувствую к вам — но глубокая симпатия в мои чувства точно входит. Знаете, когда я смотрела ваши воспоминания… я знала, уже знала, что вы — двойной агент. Про смерть Дамблдора я думала, что вы просто не выдержали. Но я не думала, что всё так плохо…          — Не надо меня жалеть.          — Да… это всё неважно! — торопливо сказала она. — Важно, что… Мы могли бы попробовать. Мне… надо многое о вас узнать, какой вы человек в быту, в отношениях… я не знаю, что получится, но… мы ведь можем попробовать. Ведь можем, правда?          Это звучало почти умоляюще.          Но Северус не мог сдержать счастливой улыбки, которая неумолимо расползалась по его лицу.          — Я буду лучшим для вас, — пообещал он сквозь эту улыбку.          Руки Мэриголд в волнении двигались так, как будто она хотела оторвать себе пальцы или содрать с них кожу.          — Не надо стараться быть лучшим, — строго сказала она. — Надо быть собой. Впрочем… Я подозреваю, что этого вы тоже не умеете.          — Я сделаю всё, что вы скажете… — Северус всё ещё не мог сдержать улыбку. — Но позвольте с вами не согласиться. Я должен быть таким, какой бы вам понравился, иначе вы уйдёте от меня.          — Нет. — Она выглянула из-под волос, и непрестанные движения её рук замерли. Строгость и отчитывание кого-либо приносили ей гораздо меньше неуверенности и волнения. (Как знакомо.) — Вы должны быть собой. Иначе я не буду любить вас.          — Но почему?          Он так удивился, что улыбка наконец исчезла сама.          — Потому что я не буду знать вас. И я не хочу любить вашу очередную маску. Я не буду любить маски, я слишком горда для этого.          (Она не была нисколечко гордой, и они оба это понимали.)          (Она готова была стать гордой, лишь бы он не притворялся перед ней.)          — Хорошо, — серьёзно сказал Северус. — Я буду с вами собой.          (Я изменю себя так, чтобы я нравился вам.)          (Она понимала, о чём он думает. Она решила говорить об этом не сейчас.)          — Я надеюсь на это.          Всё ещё — строго.          Но она хотела ему лучшего. Он не был согласен с ней, но он был счастлив.