Почему дьявол плачет

      Вергилий сидел на земле, восстанавливая дыхание и глядя куда-то наверх. В Аду нет неба, нет светила. Лишь густое грязное серо-бурое марево, похожее на бесконечные тучи. В Аду нет солнца и нет луны, а потому и день, и ночь здесь едины и не существуют. Здесь нет тьмы как таковой, но и света тоже.       Разгорячённый после недавнего спарринга полудемон чувствовал своим плечом плечо прислонившегося к нему Данте, его тяжесть и тепло так же остро, как входящий под собственные рёбра меч близнеца.       Старший сын Спарды впервые сам предложил устроить перерыв (тем более, что из-за давно назревшего точно болезненный гнойник вопроса сконцентрироваться на поединке не получалось толком). Младший был явно удивлён, но он совсем не был против.       Братья молчали, каждый думал о чём-то своём. Вергилий пытался собраться с мыслями и подобрать слова, невольно хмурясь. Он всё ещё задумчиво смотрел в то, что в Аду заменяет бесконечный небосвод.       Здесь, в доме отца близнецов, в доме Спарды не было ничего, что можно было бы назвать красивым. Сплошные руины да камни, хищные растения и кровавые реки и озёра, уходящие далеко за горизонт. Воздух тяжёлый, сухой, душный, прогорклый, пропахший кровью и смертью, царапающий горло, оседающий ржавой кислотой на нёбе. И никакого намека на ветер, чтоб хоть немного разогнать этот гнилостный смрад. И даже те немногие источники относительно чистой воды (это ведь вода, а не какая-нибудь моча демонов, верно?) горькие и наверняка ядовитые. Каждое мгновение здесь — вечная борьба за то, чтобы прожить ещё один короткий миг.       Так контрастирует с миром матери — ярким, красочным, полным жизни, где воздух чист и сладок, а ветер свеж; где небо такое красивое, переливающееся цветами в течение дня и ночи, с плывущими по нему ленивыми облаками. А в темноте ночной там, где нет электрических куполов крупных городов, сверкающих окнами многоэтажных домов и неоновыми вывесками, сияют мириады звёзд. Настоящий рай, если так подумать.       Полудемон за двадцать лет привык к вечному полумраку, привык к смрадному воздуху, привык к постоянной борьбе — мир людей, когда он смог вернуться туда, оглушил и ослепил его и без того ослабшего, буквально разваливающегося на части. Только и спасение, что держаться подальше от слишком яркого полуденного солнца Фортуны в тенях да закутаться в первую же попавшуюся в мусоре тряпку — наверняка вонючую, но ему было совершенно всё равно — просто чтобы пройти дальше, чтобы добраться до Ямато.       Старший сын Спарды помнил и привычный адский смрад внутри Клипота, прораставшего лианами-корнями внутрь его тела через боль, питающего и восстанавливающего его, и тухлый смрад помойки, куда его, новорождённого и обнажённого, вышвырнул Грифон, спасая жизнь. Он помнил и пробуждённого Уризена, закутанного в тёплые чуть влажные отростки Демонического Древа как в большое пуховое одеяло, с холодным ленивым презрением наблюдающего за жалкими попытками сильнейших охотников на демонов пробить щит из Ямато, и тщедушного Ви, ощущавшего каждое дуновение ветерка своей кожей так, будто он сам сплошной оголённый нерв, который с ужасом и внутренним отчаянием оттаскивал рвущегося в бой Неро прочь. Хоть это и вызывало внутри диссонанс, с которым ещё предстояло разбираться, но у человеческой части за месяц самостоятельного существования было гораздо больше воспоминаний, чем у сонной демонической, копящей силы для себя, либо для финального боя с Данте, который, конечно же, не мог так просто взять и умереть. И от этого было почему-то немного легче фильтровать ощущения.       Признаться честно, воспоминания Ви Вергилию… нравятся больше. Не только потому что там присутствовали болтливый ехидный Грифон, ершистый, но добрый Неро, язвительная весёлая Нико и живой — выживший и восстановившийся — глупый младший брат. Но и потому что там были прохладный ласковый ветер, вкусная еда, чистая вода и любимая книга. И даже сон на мягком боку кошмара, несмотря на, собственно, сами кошмары, был слаще. В условиях апокалипсиса, когда ядовитый удушливый адский смрад отравлял воздух, этих маленьких радостей оказалось достаточно для мимолётного счастья. Счастья от того, чтобы быть живым. И чувствовать. Брать то, чего он сам себя лишал, презирая как проявление слабости.       Вергилий понимал, что ещё там, в Темен-Ни-Гру, он сам выбрал этот путь, сам шагнул в пропасть, хотя Данте тянул к нему руку, чтобы остановить. И всё же…       Всё же…       Там, на вершине Клипота в человеческом мире, почти касаясь голубых небес и белых облаков, вдыхая холодный свежий разреженный воздух, полудемон, в ожидании легендарного охотника, не мог не задуматься о том, что было бы, если бы он был на его месте. Принял бы он свою человечность раньше и прожил бы в ярком цветастом раю? Или всё равно был бы обречён на безумные поиски силы, на падение в Ад, в лапы Мундуса и в бездну кошмаров, разрушающих изнутри и тело, и разум?       — Что было бы, если бы мы поменялись местами? — вдруг нарушил звенящую тишину голос старшего близнеца, заставив пригревшегося, пока брат витал где-то в своих мыслях, младшего, находящегося почти в полудрёме, вздрогнуть.       — А? — переспросил Данте.       — Если бы я остался в доме, а ты был бы на улице тогда, поменялось бы что-нибудь? — повторил Вергилий, глядя на близнеца, который постепенно сообразил, чего от него хотят.       Признаться, легендарный охотник никогда не представлял себя на месте брата, потому что банально не знал, как и чем он жил. Младший близнец вообще долгое время думал, что старший был мёртв. А потом, когда тот нашёл его, отрёкшегося от старого имени, снова мёртв (хотя Гилвер при более детальном рассмотрении оказался фальшивкой, как и Триш). А потом упал в Ад и… тоже вроде как — скорее всего — умер. Потом Маллет, где Вергилий уже наверняка точно умер. А теперь, вот, Клипот… Правда, хотя бы сейчас этот поганец оказался, наконец, живым!       Сколько раз Данте хоронил своего брата? Он не хочет считать. Не хочет ковырять рану, которая только-только начала, наконец, затягиваться и перестала нарывать так сильно. Легендарный охотник улыбается, но без намёка на веселье. Он улыбается криво, болезненно.       Но, если так подумать, что бы делал старший близнец на месте младшего?..       — Думаю, с твоим сволочным характером, ты бы вряд ли сделал, как мама велела, — начал Данте неожиданно хриплым голосом.       — А что она велела сделать? — спрашивает Вергилий, но тише, чем мог бы.       — Убежать прочь. Забыть своё имя. Спрятаться. Постараться выжить.       Легендарный охотник рад, что не помнит, как он вылез из шкафа и как выбрался из поместья. Он рад, что не помнит того, что он увидел тогда. Он вообще мало что помнил о том периоде, пока его, грязного, напуганного, не подобрала какая-то женщина. Она же дала ему новое имя — Энтони. Тони. Она забрала его с собой на Моррисон-Айленд. Он не помнил, сколько он там пробыл, как и не помнил, что случилось потом с той женщиной, ставшей пусть и ненадолго, но его приёмной матерью.       Он даже не может вспомнить её лица, хоть и чувствует отдалённую тоску.       Пожар отнял у него эти воспоминания, и даже возвращение туда и убийство демона не особо помогло. И только крики обвинения, что это была его вина, что из-за него тогда случился пожар, отдавались знакомым эхом горькой вины в глубине души. Данте не говорит об этом, потому что не помнит этого. И он рад, что не помнит. Он не хочет вспоминать.       — И каким же было твоё новое имя? — вопрошает Вергилий почти шёпотом.       Вместо ответа младший брат протягивает ему пистолет. Айвори. Старший принимает его с немым удивлением и рассматривает так, будто видит впервые. Он и впрямь никогда не обращал внимания на имя, выгравированное на затворе.       — Тони Редгрейв? — полудемон выгибает бровь и невольно дёргает уголком рта в усмешке — интересный способ отдать дань уважения родному городу. — И что же заставило тебя отказаться от этого имени?       Если бы Данте продолжил жить под этим именем, Вергилий вряд ли бы нашёл его. А без него — без его амулета — врата в Ад было бы не открыть. С другой стороны, в глубине души старший близнец был рад, что младший был жив всё это время. И он даже надеялся, что уж брат-то его понял бы, но…       Не понял.       Или понял, но неправильно.       Полудемон возвращает легендарному охотнику его пистолет. Тот отвечает, взяв в другую руку второй, любовно оглаживая пальцем рукоять:       — Их создательница. Вернее, её смерть. — Кривая улыбка становится ещё шире (и ещё более болезненной). — Это — её последний подарок…       Он скучает. Чёрт возьми, он до сих пор скучает по этой вредной ворчливой старухе! Он скучает до жжения в глазах…       Скучает не Тони — он умер ещё тогда вместе с ней в том пожаре — скучает Данте, который второй (третий или даже четвёртый, если считать Грю и временную приёмную мать) раз теряет близких из-за грёбанных демонов!       Он хотел бы не помнить этого. Но он не может позволить себе забыть.       — Вы бы с ней не поладили, — добавляет младший близнец. — Она работала с огнестрелом, а ты его терпеть не можешь.       Старший промолчал, понимая, что брат в этом плане прав (пусть для него человек, создавший эти пистолеты, был явно очень важен). Вергилий ожидал продолжения чужого короткого, но, очевидно, очень болезненного рассказа. Однако легендарному охотнику больше нечего было добавить. Что было интересного в его жизни? Да ничего особо. Да, были Темен-Ни-Гру, остров Маллет с Мундусом, Абигель, Уроборос с Аргосаксом и Фортуна со Спасителем (и Неро). Но эти яркие кусочки были разбавлены жутчайшей рутиной, похожей на бесконечный липкий сон (особенно после Маллета), и редкими заказами на мелких демонов. Совершенно ничего интересного.       — Я думаю, если бы ты попробовал бы прожить мою жизнь, тебе бы не понравилось, — подытожил Данте, выдохнув. — Я не удивлюсь, если она показалась бы тебе слишком скучной и бесцельной. Ты в меня этим тыкал ещё в Башне. С тех пор не то чтобы много поменялось.       Ну, кроме того, что младший сын Спарды принял собственного внутреннего демона и долг своего отца. Но он этого не сказал, оставляя старшему брату пищу для размышлений, которую он ему уже дал.       Почему-то рассказывать близнецу о своей жизни оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд. Бередить старые раны, ворошить горькие воспоминания, от которых хотелось бы избавиться, но которые легендарный охотник всё равно тащит за собой и бережёт как свои пистолеты.       Он так и не дал прямой ответ на вопрос старшего. Но, кажется, ему это и не нужно. Пусть сам решает, изменилось бы что-то или нет.       Лично Данте думает, что ничего бы не поменялось. Разве что Вергилий ненавидел бы его ещё сильнее, если бы последнее, что он услышал бы из уст матери, было отчаянно выкрикнутое имя брата.       Знакомый липкий туман тяжёлой меланхолии от воспоминаний, о котором он успел забыть, пока был рядом с близнецом, постепенно охватывал легендарного охотника, вызывая внутри него священный ужас и желание отряхнуться, точно младший сын Спарды — кот, на которого вылили ведро холодной воды. Он поднимается быстрее, чем полудемон мог бы что-то сделать, и ведет плечами, будто пытаясь сбросить с себя невидимый груз.       Больше он не хочет погружаться в эту тёмную бездну, из которой выполз не иначе как чудом (и то, на самом деле, не до конца)!       — Ты отдохнул, братишка? Как насчёт того, чтобы продолжить? — Данте, призвав свой меч и деловито крутанув им, скалится дерзко, с вызовом, в своей неповторимой манере, словно и не было никаких вопросов и никаких ответов.       Ему срочно нужно проветрить голову — выветрить из неё этот пугающий чернильный туман! — но орд демонов, на которых можно было бы сорваться, как назло, в округе не было.       Вергилий смотрит на младшего близнеца молча несколько долгих секунд, прежде чем медленно подняться, но принять боевую стойку, большим пальцем надавив на цубу и слегка обнажая Ямато.       Он чувствовал, как что-то (Ви?) внутри него беспокойно ворочается после этого странного и тяжёлого разговора. Точно сердце не на месте.       Глупо было думать, будто за расхлябанной ухмылкой легендарного охотника не было собственного груза из вины, кошмаров и горечи потерь (не только касающихся самого полудемона), о большей части из которых он наверняка умолчал. Глупо было думать, будто ему жилось легче, несмотря на то, что в его мире были яркие краски, свежий воздух, чистая вода и голубое небо. Просто он… он был другим. И видел мир иначе. Так всегда было, пусть близнецы и были одним целым (но на деле совершенно разным).       Вергилий подумал, что с его стремлением к демоническому началу и желанием отсечь все связи — всё что могло бы ослабить — он всё равно бы пришёл к тому, к чему пришёл. Возможно, он действительно бы попробовал начать новую жизнь, как и хотела бы мама, но Данте прав, его не хватило бы надолго. Он всё равно не смог бы жить как человек. Как живёт брат. Он действительно вряд ли бы заговорил с теми людьми, с которыми говорил легендарный охотник — и уж тем более, вряд ли он бы к ним привязался, чтобы до сих пор переживать горечь от их потери — или вообще позволил бы кому-либо заговорить с собой (хотя в Фортуне, справедливости ради, он позволил не только это).       Старший близнец бьёт от души, не жалея сил. Младший хохочет, упиваясь сладкой родной болью и чувствуя, что всё ещё жив, а метафорический холод в груди заменяет вполне реальный холод металла.       Вергилий, в очередной раз проткнув Данте, вдруг задумался о том, чтобы с помощью Ямато попробовать разделить брата на демоническую и человеческую половины — и его кошмары (интересно, на что они будут похожи?), которые можно будет потом втихаря прикончить — и в порядке эксперимента посмотреть, что получится. Чисто интереса ради. Конечно, он будет рядом и в случае чего — в любом случае — соберёт его обратно. Полудемону хочется просто посмотреть, будет ли условный Ди выглядеть как Ви, а условный Незиру — как Уризен? И как они будут действовать? Будут ли стремиться друг к другу или наоборот? Старший близнец задумался над этим совершенно серьёзно. Но младшему он об этом не скажет.       Возможно, после такого короткого сеанса разделения Данте тоже сможет почувствовать себя лучше хотя бы немного?..