Почему дьявол плачет

      — Теперь, когда мы, наконец, одни, — начинает Данте тоном, не предвещавшим ничего хорошего, хрустнув пальцами, — то можем поговорить без лишних пацанских ушей.       Что ж, это было ожидаемо. Вергилий знает, что не сможет сбежать от ответа. Он и не собирается. Однако мальчишка влез сам, хоть это и было изначально бесполезный — пусть и милый с его стороны — жест. Но…       — Что, прямо здесь? — полудемон удивлённо поднимает бровь, нарочито оглядывая агентство, в которое они только что вернулись, но всё же достал Ямато, не собираясь спорить с выбором.       — Да, прямо здесь, — отвечает охотник жёстко. И усаживается за своё рабочее место, поставив руки на стол и сцепив пальцы в замок. Он красноречиво указывает брату взглядом на диван, всем видом показывая, что настроен на серьёзный разговор. Старший сын Спарды, издав невнятный удивлённый звук, послушно садится, куда велели.       То есть, они сейчас действительно будут разговаривать? Вот прям так?! Через рот?! Без предварительного избиения друг друга?!       Признаться, Вергилий, не ожидав такого поворота событий, начинает нервничать. У него не очень хорошо получается говорить вслух. Диалог мечей и столкновение воли, как он считает, гораздо красноречивее любых слов. И даже то, что смущающийся, но полный решимости Неро его выцепил перед уходом и проинструктировал, что и как говорить — он как будто что-то знал (а, может, и знал)! — не особо помогало. Потому что эти слова — правильные слова — ещё надо было сказать вслух. И сказать правильно. И это оказывается ещё тяжелее, чем думал полудемон. Как и просить прощения. Особенно под таким испытывающим взглядом.       Младший близнец чувствует себя как на иголках. Он смотрит на старшего, но ничего не говорит (хотя хотелось сказать очень много чего, но он усилием воли сдерживает себя), давая брату время собраться с силами и начать первым.       Как и просил Неро, не иначе как науськанный Кирие. В том, что без этой замечательной во всех отношениях девушки, и без того внёсшей огромный вклад во взаимоотношения потомков Спарды, дело не обошлось, Данте абсолютно уверен. Во-первых, пацан, как и все — живые — члены его кровной семьи, страдает чрезмерной гордостью, хоть он и не настолько безнадёжен, как его родственники (иначе бы на пинки со стороны возлюбленной не поддавался). Во-вторых, юнец, едва выбравшись из спальни, первым же делом помчался к ней (хотя его беспокойство было понятно).       Тем не менее, легендарный охотник честно обещал попробовать. Опять же, если бы не Кирие, отец и сын так и ходили бы вокруг да около друг с другом как два идиота, не зная, как подступиться и с чего начать. Поэтому для большей мотивации не браться за меч легендарный охотник и выбрал в качестве места переговоров свой собственный офис. Крушить его (и оплачивать ремонт) желания не было от слова совсем. Намерения Данте предельно серьёзны.       Вергилий, хмуря брови, сидит, держа перед собой Ямато и смотря на меч так, будто тот должен дать ответы на все вопросы мироздания, и нервно давит на гарду, то обнажая лезвие, то пряча его обратно в ножны.       Щёлк! Щёлк! Щёлк!..       Щелчки нарушают тишину ритмично, точно метроном. Но безмолвие затягивается, истощая и без того стремительно кончающееся терпение младшего близнеца. И каждый звук как серпом по нервам отрезает от терпения ровный кусок, перекладывая его на стремительно наполняющуюся чашу раздражения.       — Может, ты уже начнёшь, а? — не выдерживает охотник.       — Что начну? — вскидывается полудемон, защёлкивая катану обратно.       — Объясняться, — раздражённо отвечает Данте, ехидно добавив: — Или Неро не помог тебе составить речь?       То, что эти оба-двое тоже о чём-то шушукались в сторонке, он не заметить не мог.       Старший сын Спарды кидает на него острый взгляд, а затем гордо выпрямляется, вздёрнув подбородок, и с явственным вызовом произносит:       — С чего это я должен перед тобой оправдываться?       Младший прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Глубокий вдох, медленный выдох. Легендарный охотник прекрасно знает, что его брат не подарок, что его гордая рожа почти всегда просит кулака (в этом они похожи, чего уж там). Плюс пацан, отчаянно краснея, но разжёвывая произошедшее, предупреждал, что его отец так просто не сдастся (а то Данте сам этого не знал!).       Да, легендарный охотник понял, ради чего всё это было нужно, и в глубине души даже испытывал благодарность (не иначе как из-за Ди, чтоб его). Но злость, распаляемая уязвлённой гордостью, и горечь из-за случайных жертв, кому не повезло оказаться на пути кошмаров, перевешивали. Ответственность за их деяния тяжестью давит на плечи, и от этого груза не избавиться. Поэтому он хочет услышать от Вергилия, зачем он в это влез, зачем вмешался, хочет услышать правду.       Его ведь никто не просил!       — С того, — начинает охотник, — что, во-первых, из-за тебя — опять! — пострадали люди, во-вторых, я не просил тебя о помощи, и в-третьих…       — В-третьих, твои части не особо-то ей сопротивлялись! — перебивает полудемон, глядя на оппонента с превосходством.       Туше!       Младший близнец давится словами и скрипит зубами от переполняющей его бессильной злости. Он прикрывает глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Он должен сохранять спокойствие.       — Мы сейчас не о них говорим, а о тебе. Я бы тоже мог много чего рассказать тебе о Ви, но я не делаю этого, так что и тебе не стоит!       — И что же ты такого можешь мне рассказать? Ты не стал его слушать, когда у тебя была возможность!       Губы Вергилия искажает злая усмешка. Ему до сих пор обидно, что брат его проигнорировал тогда. Может, услышь он Ви, тому не пришлось бы исповедоваться Неро, будучи на грани смерти. Но в то же время, возможно, и хорошо, что Данте не стал его слушать, иначе вполне вероятно, что он сам мог бы стать слушателем исповеди.       Хотя перед мальчишкой всё равно до сих пор стыдно…       — Неро мне рассказал о том, что ему говорил Ви, — произносит охотник, но без ожидаемой насмешки, а неожиданно серьёзно. Но потом всё равно усмехается: — Не вини его за это, кстати, он ведь не обещал, что будет хранить этот разговор в тайне. И вообще, с таким отцом как ты нормально просить совета, чтобы знать, как с тобой разговаривать.       Один-один!       Полудемон поджимает губы. Неприятно. Но брат… прав. Мальчишку не в чем было винить. Хотя старшему сыну Спарды казалось, что это очевидно — о таких разговорах распространяться не стоило. Остаётся надеяться, что дальше младшего близнеца и Кирие (которая сто процентов знает!) слова Ви не ушли.       Повисла тишина.       Братья всегда кололи друг друга словами как иглами, резали как ударами мечей, стремясь защитить себя, свою уязвимость и как можно больнее кольнуть другого, боясь открыть свою слабость, ведь туда незамедлительно будет нанесён удар, который будет гораздо болезненнее, чем по броне из насмешки и хладнокровия. Так привычнее.       Они молчат долгую минуту, прежде чем Данте вновь спрашивает не без привычного ехидства:       — Так, что ты должен был сказать, по мнению Неро? Или ты забыл даже на бумажку записать?       — А то ты сам не знаешь? — Вергилий огрызается, пытаясь удержать линию обороны. Он совсем не хочет открываться. Совсем не хочет чувствовать себя уязвимым.       Кажется, он понимает, почему брат прогонял его тогда, когда был пойман с поличным за своей слабостью, загнан в ловушку из которой не было выхода. И, казалось, открыться в ответ было бы верным решением, как и не продолжать ковырять тогда случайно обнаруженную обнажённую рану, а перевязать её. Это было бы честно, по отношению к младшему близнецу. Но…       — Нет, не знаю, — отвечает легендарный охотник, глядя со всей серьёзностью. — Хочу услышать.       А ведь Ди понял сразу, ему не приходилось объяснять очевидное…       Полудемон тяжело вздыхает, понимая, что не отвертится. Он закатывает глаза и неохотно нудит:       — Тебе нужна была помощь, ты не справлялся с этим один, тебе и не обязательно дальше справляться с этим в одиночку и всё в таком духе. Доволен?       Старший сын Спарды разбрасывается такими важными — по-настоящему важными — словами небрежно, будто выплевывает их в лицо. Он отводит взгляд и сглатывает горечь и желание откусить себе язык. Это не то, что он хотел сказать! Вернее, то, но не так!..       Говорить о событиях прошлого, пусть даже самых кошмарных, было гораздо проще, чем о чувствах настоящего. Особенно о тех, что не могут быть постигнуты разумом, но что толкают его делать что-то…       Данте фыркает, издавая смешок, смотрит с привычной насмешкой. Естественно, он не верит в то, что его глупый старший братец за него… переживает?..       Да! Точно! Переживает! Именно это слово больше всего подходит к тому, что испытывает Вергилий всякий раз, когда думает о том, что его тупому маленькому братику плохо!       Полудемон чувствует, как в груди тянет тоска. Ну, не может он! Не может сказать!       Было бы проще, если бы близнецы сражались друг с другом в бою. Не как с Неро, а только они вдвоём. Потому что этот разговор был предназначен только для них. Тогда старший бы показал свою мотивацию, вложил бы её в каждый удар и бил бы — отчаянно бил бы, не жалея сил — до тех пор, пока не пробил бы чужую оборону, пока его мысли и чувства не дошли бы до младшего. Вергилий просто не может, не умеет иначе! А клинки… они никогда не солгут. Они попросту не могут. Опытный мечник вытащит любую скрытую неуверенность и потаённые страхи. Сыновья Спарды, всю жизнь сражавшиеся, способны на это.       Данте, признаться, и сам думает о том же. Отринуть к чёрту все эти слова — они никогда ничего не значили — и велеть старшему близнецу обнажить душу под лезвием меча. Так проще. Так понятнее. И пусть он осознаёт ценность слов, он также понимает, что, если брат не захочет заговорить сам, из него и под пытками ничего не вытянуть. Но легендарный охотник обещал Неро попытаться, хоть и видит, какая это мука для них обоих.       Младший сын Спарды всё ещё не верит — не может поверить после стольких лет разлуки — и от того невыносимо жаждет услышать заветные слова. Это важно для него. Он мысленно умолял брата сказать, как есть.       — Хорошо, официальную версию я услышал, а теперь хочу услышать правду, — говорит он бескомпромиссным тоном.       — Ты не помнишь? — вопрошает полудемон, всё ещё надеясь, что близнец всё поймёт сам.       — Когда я пытаюсь, у меня начинает болеть башка, а воспоминания накладываются друг на друга в кашу, — честно признаётся охотник. — Пока у меня есть только обрывки.       Он действительно не помнит, ему рассказал обо всём Неро. Хотя Ди, он помнит, что-то понимал и от того не спешил собираться обратно в целостность, просто почему-то отказывается делиться этим.       Впрочем, он много чем делиться отказывается. Например, потаённой тревогой, с которой Данте всякий раз пытается поймать взгляд брата и что-то в нём разглядеть (и облегчение от того, что он этого не находит).       — Это пройдёт со временем, если ты будешь уделять внимание и упорядочивать свои воспоминания, — Вергилий понимающе кивает.       Младший близнец фыркает.       — Тебе легко говорить! У тебя Уризен большую часть времени в Клипоте сидел-пердел спокойно, пока обе мои части за эти дни искали приключения на свои задницы!       Когда он думает об этом, пытаясь разгрести завал, ему становится плохо не только ментально, но и физически. Головная боль, тошнота — ещё самые безобидные симптомы.       — Зато им по отдельности пришлось болтаться целый месяц, а ты был разделён всего на несколько дней.       — Ты, помнится, что-то про три месяца говорил! У меня бы, наверное, после такого крыша бы точно поехала!       Полудемон прикусывает щёку изнутри. Об этом он, признаться, не подумал. Воспоминания его собственных частей укладывались довольно быстро, не сильно перекрывая друг друга. Впрочем, охотник был прав, Уризен большую часть времени сидел на месте, его воспоминаний действительно гораздо меньше, чем у Ви. В то время как и Ди, и Незиру оба были в движении. Как минимум, второй так точно.       — И ты, давай, тему не переводи! — настаивает Данте, хмурясь. — Зачем ты меня разделял?       Шутки кончились.       — Мне было просто интересно, — пожимает плечами Вергилий, не желая сдаваться.       — Не ври! Ты искал кошмары! Зачем?       О, так он это помнит! Ну, логично, ведь именно поэтому его части не соединились обратно сразу же.       — А разве это не очевидно? — полудемон приподнимает бровь, упорно не желая говорить вслух.       Легендарный охотник смотрит на него усталым взглядом.       — Знаешь, даже вспоминая Уризена и Ви, я всё ещё понятия не имею, что происходит в твоей тупой башке.       Он просто чувствует, что там, в голове брата, всё очень плохо. И с этим надо будет что-то делать. Но потом. А пока…       «Просто скажи уже, прошу!»       — О, мои причины максимально прозаичны, — с усмешкой отвечает старший близнец.       Он просто хотел сделать что-то, по его мнению, правильное. Он действительно беспокоился. Он хотел помочь. Он правда л…       — Ох, я даже думать не хочу об этом, так что давай-ка ты сделаешь мне одолжение и сам их скажешь вслух, — младший продолжает давить, хоть и уже без прежнего энтузиазма. Он устал от этих бессмысленных препираний, но сдаться ему не позволяет принцип.       С другой стороны, похоже, он братца таки почти дожал! Сейчас ему некуда увиливать! Только если он вдруг не решит внезапно процитировать что-нибудь из стихов Блейка, например, или ещё как-нибудь увильнуть.       Вергилий с ответом не торопится, смотрит на хмурого близнеца долгим странным взглядом. И вдруг задумчиво — даже почти печально — изрекает:       — Мой князь со мной играет зло.       Когда пою я перед ним,       Он расправляет мне крыло       И рабством тешится моим.       Неро — лилии в его волосах. Данте — алые розы, шипастый венец на его лбу. И сколь бы он ни отрицал златую клетку, он сам за братом-князем шагнул туда — прямо в шёлковые кровавые сети. И запер дверь за собой тоже сам. Пусть бьётся птица-сердце и поёт в единстве с другими. Он давно того желал.       Младший близнец кидает на него скептичный взгляд и закатывает глаза.       — Ты серьёзно?!       Он ожидаемо не понял, хотя сам — отражение брата. Та же птица в клетке, добровольно шагнувшая в сети. Только его князь-пленитель уже сам Вергилий.       — Что-то не так? — вопрошает старший сын Спарды с усмешкой.       Они оба — вечные коса и камень — резвятся и играют друг с другом, скалят клыки-мечи. Но как Данте с готовностью пел для близнеца, тянул свои руки к его израненным крыльям — исцелить — так и тот хотел, наконец, ответить тем же.       «Я хотел сделать хоть что-то правильное».       Слова — важные слова — просятся на язык, но застревают в горле всякий раз.       «Почему ты не можешь просто понять, как тогда? Почему ты не можешь вспомнить?..»       Или, может, наоборот это благо, что младший не может вспомнить? Ведь тогда старший чуть всё не испортил сам. Чуть не…       — А можно то же самое, но по-человечески, а не этими твоими стихами-ребусами? — воет охотник.       Полудемон смеётся в ответ неожиданно легко, но молчит. Данте тяжело вздыхает.       — Ты невыносим, ты знаешь?       Вергилий скалится в ответ.       Легендарный охотник поднимается — резко и громко, со скрипом стула по полу и ударом ладоней по столу — и смотрит на старшего близнеца с еле сдерживаемой обжигающей яростью.       — Так, всё! С меня достаточно! Неро, прости, — он поднимает очи к потолку, будто думая, что так мальчишка его услышит, — но мы идём драться!       Полудемон хмыкает.       — Так это он тебя надоумил?       — Ну да! Или почему, ты думаешь, я тут с тобой сижу и разговоры разговариваю? Сам же помнишь, как он нёс ту ахинею, мол, есть другие способы решения разногласий. А потом прописал нам обоим в морду!       Старший сын Спарды фыркает и отворачивается, чтобы спрятать улыбку. Неро — невинная лилия в его волосах. Но и он вырос на проклятой крови и тоже поражён семейным недугом чрезмерной гордости.       И всё же…       Его хотелось беречь. Хотя бы от собственных ошибок. У мальчишки ведь не простая кровь, а кровь Вергилия, кровь упрямца, желающего силу. Силу для того, чтобы защищать то что дорого. И он видит — чувствует — как слепо блуждает глупая (беззащитная) лилия, опьянённая самоуверенностью, на лезвии ножа, грозясь сорваться в пропасть, пасть в забвение, когда границы между слепой жаждой и целью стираются и последняя растворяется из памяти. И тогда годы уйдут только на то, чтобы вспомнить, зачем всё это было.       Старший сын Спарды не допустит этого!..       Впрочем, Неро другой. Он изначально знает, за что сражается.       «Любовь — это смысл!» — эхом проносятся в голове его слова, намерения, воспоминанием влившиеся в Ямато, откликнувшегося на зов потомка хозяина. Это то, что нужно защищать.       — Так, что, идём? — вопрошает Данте с куда большим энтузиазмом.       — Пошли, — порывисто кивает полудемон, открывая портал к их обычному месту на пустыре, где можно разогнаться, не сдерживаясь.       Они оба не готовы к разговору через рот. Не сейчас. Но, может, когда-нибудь потом они скажут друг другу важные слова.       А пока после яростной горячей схватки они сидят на земле в безмолвии, привычно прижимаясь друг к другу и восстанавливая дыхание. Вергилий опускает голову на чужое плечо и прикрывает глаза, а Данте вдруг хмыкает и улыбается, бросив на него короткий взгляд, прижимается щекой к чужой макушки. Будто, наконец, что-то вспомнил. Или, может, услышал…       — Ты зачем это купил?! — старший сын Спарды недовольно хмурит брови, глядя на висящее на стене полотно брезгливым презрительным взглядом, точно это был не предмет искусства, а пятно от вонючего полусгнившего мусора.       — А что такого-то? — вопрошает младший, поправляя рамку и оценивающе прищуривается, проверяя, чтобы картина висела ровно. — Захотелось, вот и купил!       Не говорить же, что что-то внутри него прямо-таки требовало приобрести этот холст? Впрочем, в этот раз цена за спонтанное желание обладать и любоваться, была вполне приемлемой.       Полудемон с видом ценителя ещё раз оглядывает простенький пейзаж и танцующих девушек в пышных платьях, сделанных из атласных лент и буквально пришитых к полотну. Дерзкое, смелое решение, но сама работа явно любительская. Плюс эта толстая вычурная позолоченная рамка, перетягивающая на себя большую часть внимания. Конечно, Вергилий приятно удивлён, что в его туповатом приземлённом братишке вдруг проснулась любовь к искусству, но это…       — Безвкусица. — Слова пренебрежительно слетают с уст как безжалостный приговор, не подлежащий обжалованию.       Данте неожиданно даже для себя вспыхивает.       — Сам ты безвкусица! И вообще, мой офис, что хочу, то и вешаю!       Интересно, что бы сказал его братец-эстет, если бы увидел агентство в те времена, когда легендарный охотник обклеивал стены плакатами полуобнажённых девиц? А что, девушки, между прочим, красивые были, услаждали своим видом взгляд и пробуждали чувство прекрасного! Сейчас, конечно, такие плакаты до сих пор есть, но в гораздо меньшем количестве, чем раньше.       Старший близнец фыркает, но дальше тему не развивает. Тем не менее, он при первой же возможности, когда младший отправляется на задание в одиночку, решает избавиться от того, что царапало его эстетическое восприятие.       Легендарный охотник подвох замечает далеко не сразу, а когда почувствовал, что что-то не так, то долго стоял и всматривался в картину, пытаясь понять, что же именно изменилось. Полудемон, насмешливо поглядывая на брата, подходит к нему и, скрестив руки на груди, с видом собственного превосходства встаёт рядом с ним, довольно оглядывая деяния рук своих.       — Так ведь лучше, согласен? — спрашивает он, слегка склонив голову набок.       Данте долго вглядывается в пейзаж, в танцующих девушек в пышных платьях из атласных лент и только потом понимает, что именно цепляет его взгляд. Теперь картину обрамляла простая скромная, даже строгая рамка из чёрного дерева с золотой линией посередине. Она уже не оттеняла собой полотно, но в то же время выделялась на светлых обоях окном в другой мир и при этом не была чуждой обстановке в агентстве в целом.       Довольный собой Вергилий качает головой самому себе. Только такая простая, даже скромная и в то же время дерзкая рамка подходила такой работе. Да, картина явно написана любителем, неровные мазки выдают его некоторую неопытность, но у художника явно был талант. Он интуитивно передал чувство цвета и задал настроение. И эти неровные мазки только дополняли своим несовершенством, «оживляя» изображение. И атласные ленты-юбки как финальный штрих переносили кусочек застывшего в динамике танца на лесной опушке в реальность. Этот холст нельзя было назвать шедевром на уровне признанных мастеров. Но что-то во всей этой дерзкой простоте было, что цепляло взгляд. Была душа.       Да, старшему сыну Спарды полотно понравилось. Но эта отвратительная толстая вычурная рамка была просто ужасна!..       Однажды в один из мирных спокойных дней в агентство вдруг заходит странный мужчина, одетый в толстовку с капюшоном и джинсы, держа руки в карманах. Он поднимает взгляд, обнажив следы глубокого утомления и истощения на лице: бледная, почти серая кожа, реки синих вен под ней, глубокие тени под глазами, заострившиеся скулы. Легендарный охотник соизволяет снять с лица журнал, приветливо оскалиться и с небрежной, ленивой вежливостью вопросить:       — Добро пожаловать! Чем могу помочь?       Сидящий на диване полудемон откладывает книгу и настороженно щурится, глядя на гостя. Что-то было не так.       — Данте… — хрипло выдыхает мужчина.       Младший близнец тоже чувствует неладное и убирает ноги со стола, ощущая острое желание выхватить пистолет. Но он не делает этого. Перед ним не демон.       — Да, это я, — широко улыбается охотник. — Какие-то проблемы?       Старший же молча призывает Ямато и располагает его рядом с собой так, чтобы было проще в случае чего атаковать, и напрягается, готовый к бою. Но он не бьёт на упреждение. Перед ним не демон.       — Дан… те… — выдавливает из себя незнакомец и вдруг начинает мелко трястись. Его склеры, радужка и зрачки почернели, заставив братьев подскочить и обнажить мечи. — Ты… забыл… о нас…       Последний — забытый — кошмар разводит руки человека, и на них загорается пламя. Сдвоенным — и женским, и мужским одновременно — голосом он обиженно произносит:       — Ты забыл о нас, Тони! Вспомни нас! Верни домой!