Дороги Гекаты

Август, 1941

— Как ты посмел изменить матери? — сквозь зубы шипит она, не сдерживая порыва. Мари подозревает, что данное панибратство с неуважением ей аукнется, но кто ж знает, что буквально. — С этой мерзкой, — девочка проводит языком по зубам, кидает взгляд в сторону исполинской фигуры, надвигающейся медленно, вразвалочку, как грозовая туча. Темная. Страшная. И стоящая во тьме такой же неимоверно гигантской комнаты. — Грязнокровкой. Последнее слово. Как гром. Как удар. Но без вспышки молнии. В догонку, и губы кривит в оскале. Фигура останавливается, — отец — молчит. Она замечает его глаза, зеленые, сверкнувшие нехорошим блеском. Обычно, эти добрые минуты две он предоставляет ей возможность сбежать, взмолиться или извиниться. Что, конечно, никогда не позволяет миновать главного — бури в его прообразе. Но сейчас, не взирая воплям интуиции и детского, жалкого страха; не взирая на скорый отъезд, на риски лишиться карманных денег и вызвать очередное беспокойство бабушки, — она не сдвигается ни на дюйм. Да. Вот так. Крепче стискивает зубы, заставляет себя не зажмуриться, впиваясь ногтями в ладони, сжатые в кулаки. Задирает голову высоко, что напрягаются мышцы шеи. И пристально-пристально глядит, не отрываясь и почти не моргая, не плача и не крича. Да. Вот так. Padre . Она чувствует себя просто великолепно. Будто Атлант, расправивший плечи. О да, скорее дитя Атланта. Геката. Она и похожа. Высокая, стройная колонна, бледная и рыжая. Злая и голодная. Минута. Вторая. Отец приближается, вскипает, багреет, учащенно дышит. Шепчет опасно близко «Аквамариэтина» и замахивается. Без палочки в руке. Пощёчина сотрясает воздух, и нежную кожу. В звуке своего имени она слышит угрозу. Предупреждение. Готовься. Поразительно. Он ударяет подобно магглу. Больно. Быстро. Снова и снова. А девочка лишь, вытаращив глазки, бездействует. Потом до неё доходит вся ирония. Отец поступает с родной дочерью так, будто грязнокровка — она. По лицу ползет, точнее над губой, теплая жидкость. Щекотно. Пока отец замешкается, доставая из кармана белых брюк палочку, она нащупает пальцем. Из ебучего отвратительно белого костюма, который, сука, немного запачкался. Её кровью. Кровью стекающую по губам, подбородку, горлу; пока не свершается по истине пробуждение — девочка рукавом платья жидкость вытирает, и взрывается. Хохотом. Стихийным колдовством. Вмиг комнату озаряет вспышка, загораются шторы. Пламя скользит по полу, как по маслу. Сила выброса швыряет мужчину в стену. Да. Вот так. Иди. Нахуй. Красный шифон скроет кровоподтёки. Белый не скроет ничего.

***

«Всё смешалось в доме Облонских» — так можно назвать увертюру творящегося в последнее время в доме Пруэттов. Лисет Вельма Пруэтт — самая старая женщина рода, и в принципе, самый взрослый человек. Королевна Рода. Регина. Одним словом: Старейшина. Она курит трубку, восседая в кресле зелёного цвета, своем излюбленном, будто трон у правителя. Напротив неё же красуется незадачливая Дора, примеряя черт знает какое по счету платье. Эта Дора, а в полной версии Айседора, приходится Лисет внучатой племянницей. Одна из немногих, кто наконец-то додумалась пойти по её стопам. В артефакторы. Завтра намечается грандиозный выход Айседоры в свет, и она, как некоторого рода протеже Лисет, обязана произвести великолепное впечатление. Нет, не так. Великолепное. Потому что все знают Лисет Вельму Пруэтт. И все знают её отца. Александра Пруэтта, вот уж сорок лет как отошедшего в мир иной. А вскоре узнают и Айседору — сей факт не подлежит сомнению. По лестнице бежит внучка, едва не спотыкаясь. Летит птичкой, не видя перед собой ничего и никого. Лисет мягко улыбается, понимая: ссоры отца с дочерью в течение двух лет — обыденность. И следом напрягается. От девочки разит магией, кровью и гарью. Дора без слов понимает, и откидывая очередной наряд в сторону, идёт за Мари. Старшей Пруэтт льстит магическое чувствование Доры. Но, пожалуй, единственной, кто не принимал и не примет эту их связь, это мать Доры. Шебутная, вся из себя нелюдимая Мюриэль — принимательница всех неудач. Ведь стать вдовой при маленькой дочери — горе. Ведь стать вдовой и лишиться любимого — горе величайшее. Лисет вспоминает с усмешкой, как Мюриэль перессорилась со всей семьёй, отстаивая честь мальчишки и своё право на свадьбу с ним. Как же он звался? Лисет призадумывается, непроизвольно раскачиваясь на месте. О, хвала Мерлину, его имя Амадей. Фамилия французская Фуллер. Сам француз-итальянец-мексиканец. Смешано органично, что создает редкий характер. Пылкость. Любвеобильность. Бунтарство. Нет, он не магглорождённый, даже, удивительно, не полукровка. Выходец старинного рода магов Мексики, ведающих колдовство майя. Вынужденно взявший французскую фамилию своей матери. Жаль, умер рано. В тридцать три. Мюриэль экать любительница экзотического, видно и в одежде — вечно вырвиглазно яркой, будто не северянка, а дикарка с Малайзийских островов! Выкинуть бы псам под хвост всё её барахло и приодеть культурно! Лисет бы с радостью занялась этим, да разве ж эта упрямица ей дастся. Каждый в их роду должен выглядеть презентабельно. Вот неожиданно часы отбивают семь вечера. Время долгожданного ужина. Легко она вскакивает с кресла, словно и не ей тут больше 60-ти лет, поправляя шифоновый халат на запах, и бодро проходит до гостиной. Что ж, там её ожидает стол, полный еды, но пустые стулья. Лисет притворяется, что так и должно быть. Внучка всегда спускается первой, голодная, как волк, после всех репетиторов, занятий и прогулок с друзьями. Турмалис приходит второй, занося букет пышных пионов из сада, которому посвящает всё своё свободное время. Третьим возвращается с работы Эданус, не менее оголодавший, чем дочь. Последней вышагивает в зал она сама. Лисет понимает, но к старости кости хрупче, тело мерзлячей, а сердце ранимей. Хочется проводить больше времени с родными. И важны становятся эти маленькие ужины. А ей определенно есть с чем сравнивать. Раньше эта гостиная была полна людей, шума, детских визгов и капризов; дышать было невозможно, отчего большую часть жизни она терпеть их не могла. Теперь она ужины ждёт больше прочих. Настежь открытое окно впускает воздух, начавший охлаждаться от августовского зноя. Ветерок слабо треплет тяжёлые золотистые шторы. Запах дождя слабый, но довольно ощутимый чутким осязанием женщины. Последний день августа, жаркий и душный, завершается очередной семейной недомолвкой. В глубине души Лисет не покидает надежда, что и эта ссора будет последняя. Семья за столом. Сын ест медленно, еле держит столовые приборы в руках и вид его угрюмо-побитый. Турмалис, жена его, не ест совсем, а пьёт сок. С никакущим лицом, взгляда не поднимает, губы поджимает. И уходит первой. Внучка — та вообще отсутствует, что разительно на неё не похоже. Одна Дора похожа на счастливого человека. Время бежит, достигая десяти вечера. Длинные рыжие волосы распуская из тугой причёски, Регина Рода переступает последнюю ступеньку, отделяющую от второго этажа. И останавливается. Густые волосы давно использует как источник сбора информации. Внучка несдержанна, в этом женщина видит очередную схожесть с Айседорой. Внучка не контролирует своё пламя, следовательно, эмоции.

***

Влетает в комнату, громко хлопая дверью — успевает проскользнуть, пока не догнала Дора. Несколько запирающих, окна открывающих, и очищающих. Дело сделано. Можно и по стенке сползти. Душно. Как же нестерпимо! Лицо горит. Пульс безумный. Почти срывает с себя платье. Жарко. Позади отчаянно стучит в дверь Дора, упрашивает впустить. Но чары частной собственности не обойти. И она психует. Замолчи. Замолчите все. Как же вы все меня достали уже! Просто отъебитесь. Не с ней. Не при ней. Хорошо. Как же великолепно! Злобу эту, наконец, выпустить в свободный полёт. Отлично. Пусть разочаровываются! Плевать. Но червячок жадно внутри скребёт: все равно-ли, справишься-ли? И его посылает. Пруэтты не сомневаются. Безбашенные, с ветром в башке, неугомонные. А уж эти характеристики у Мари в достатке. Хотя присутствует умение их придерживать. Буре конец, и взгляд цепко в зеркале. Не узнает себя. Растрёпанная, раскрасневшаяся девочка, с дико горящими глазами, налившегося какого-то почти изумрудного оттенка. Расцарапаны руки, особенно предплечья, сидит на полу в нижнем белье. Но, если её непогода излилась, то снаружи только-только накрапывало. Впускаемый окнами воздух вовсю пах дождём. Она замечает истлевшую сигарету из пачки, тщательно прятаемой от строгой матери. Прошлым летом их ей отдал дядя. Пока другие не видели. Мари уверена, что бабушка точно разглядела. В конце концов, Пруэтт-fumatori дело её рук. Мамочка не терпит дыма сигар. Считает, что приличной девушке не пристало курить. Ладно, Мари согласна. И с мамой, и с дядей. Действительно, успокаивают. За окном ливень. Холодает. Мари лежит в постели и рядом с ней кошка свернулась в клубок. Пока в определенный момент не возникает чувство, что скоро зайдёт бабушка.

***

Ночью и крутит, и мутит. Вертится беспокойно. Одеяло на полу. Шторы поднимаются и летят. Хаос. Просыпается от захлопнувшейся форточки, пугается пронзительной молнии. Дождь хлёсток, но она продолжает стоять. Смывает всё: дороги, землю, кораблики. Пусть смоет её. Не очистит, а унесет в невиданные дали. Как этот кораблик. А если этого окажется недостаточно, пусть снесёт шторм. — Мари, пожалуйста, послушай. Успокойся. Ты не виновата. — В чём? — Эданус в Мунго. Пробудет там с неделю. Эти рыбьи глазки Доры, хлоп-хлоп, невинно глядят и не винят, они Мари напрягают. Будто… Дора жалеет её. Жалеет! Никому и никогда она не позволит себя жалеть. Жалость, вот поистине наихудшее чувство. Хуже даже вины. — Не виновата? Я ужасн- Крепкие объятия Доры, как обычно, океанически захватывающи. Она — ужасный человек. Тошнит от себя. Что бы сказала на это та Мари, из лета 1936-го, резавшая ладонь кинжалом клятвы ради: я никогда никому не наврежу. Малышка Аква, по кличке итальянского кузена Людо, не хотела походить на отца. Отец поднимает на маму руку, гневаясь, хотя женщина не обязана быть подушкой для битья, когда у главы семейства что-то идёт не по плану. Аква его боялась, как ничто в жизни, а она не боялась огромных волн океана в приливах. Не боялась утонуть. Не боялась сильных штормовых ветров. Не боялась магии. Хотя отец никогда не бил её, но тогда Акве досталось. Потому что не могла не вмешаться. И теперь она стала как Он, причиняя вред близкому. Она не хотела. (хотела) Она не злилась. (злилась) Она просто расстроилась. Просто переживала за маму. (тогда почему не сказала?) И вообще, это всё не с ней. Не она, а кто-то иной, да хоть подселенец, да хоть мозгошмыги. (и кого ты пытаешься обмануть, Пруэтт?) Чёртов чемодан посреди комнаты, об который запинается и падает, Мари его ненавидит. Мари хочет его уничтожить. Раскрошить. Стоять. Вдохни. Выдохни. Вдохни. Медленнее. Тише. Чемодан не виноват, (как и ты) просто так получилось.

***

Чемодан тяжёлый, и Лондонский воздух смрадный, густой. С примесью гари да чего-то острого, напоминает запах табака, шедший за её дядей — Леандером впереди него самого, словно шлейф привычных бабушкиных духов. Аромат дикой вишни. Но Мари всё никак не привыкнет, даже если Лондон в её жизни стал встречаться чаще. Правая рука устаёт, перекладывает в левую. Смотрит в небо — тучи весь свод не заполнили, и пока ливня не обещали. Но три года до этого конец лета омывался долгими ливнями, по два-три дня подряд, унылые и холодные, как и многое в этом сером городе. Как серые пальто одинаковых людей, сновавших туда-сюда по вокзалу, сменявшиеся военной формой, и изредка необычными фасонами иностранцев. Мари сама своего рода иностранка: большую часть детства провела в Италии, на побережье Средиземного моря, приезжая в Англию только на крупные праздники. А с появлением Хогвартса, в Италии проводила лишь месяц. Остановившись между платформой девять и десять, она морщится: проходить сквозь кирпичную стену через платформы неприятно. Холодок вдоль позвоночника, шаг, и в четвёртый раз — это стоит своих усилий. Волшебный вокзал поразителен, особенно ярко-красный Хогвартс-экспресс, что приковывал взгляды бывавших, а не только впервые оказавшихся здесь волшебников. — Надо поскорей занять свободное купе!