Дороги Гекаты

Выдыхая, сухо отвечает: давай. Не оборачивается, не притормаживает. Парниша равняется с ней, поправляя пышные густые волосы, и вываливаетвываливаетвываливает свои пустые ни-о-чём мысли. Рассказы о его отдыхе в чудописных местах жаркой Африки, где окружают мандариновые рощи и угощают кисловатым соком мандариновым, ежегодны. Ведь в этом-то основной недостаток Эйвери — цикличность во всём. Спроси Феликса о прошлом, и получишь полное описание до мельчайших деталей. Спроси тоже самое у Мари, и получишь лишь неловкую улыбочку да пожелание идти подальше. Нет, Феликс славный, конечно, но ему не хватает самой малости. Например, понимания, как сейчас, что делать не следует. Раскрытый Эйвери практически перед носом свежий выпуск газеты, в первом же заголовке которой запечатлён Эданус Пруэтт. «Превосходный боевой маг открыл новую технику, основанную на учении японских волшебников» Отец ослепителен. В том, как поправляет белоснежный воротник своего белоснежного пиджака; в том, как посвящает открытие дочери, говоря обычное спасибо. Юная Пруэтт не смеётся, лишь срывает с губ смешок, который быстро прячет — тупая дверь купе больно щёлкает палец. В этот раз её купе полным-полно слизеринцев: Эйвери, Лестрейндж и Риддл. «Только этой бледной поганки тут не хватало. Год начинается поистине грандиозно!» — язвит она мысленно, едва заметно качая головой. Даже не спрашивая разрешения, просто сдвигает Риддла, занимая своё излюбленное место у окна. Бледный всё не запомнит! Тряс вагонов не самый приятный умаливает лишь созерцание. Бесят. Их глупые разговоры, построенные на симпатиях-антипатиях, смакуют, как мучительную сладость. Но когда обращаются к ней, маска мигом укрывает истину, нежная улыбочка, наивные «рыбьи» глазки. Накрывает руки пледом, пальцы дрожат, и проигрывает в кто-дольше-высмотрит Рабастану. Лестрейндж пугает. И всё из-за его глаз — серых, будто сталь клинка, холодных, проницательных. Мари давно его знает, а про чёртовы глаза поняла лишь сейчас. Такие же у Розмарин Медичи. Сколько не прячь, от них ничего не скроется. Отворачивается. Сквозь стекло природа всегда иная — полотно красок, широкие мазки художника зелёным цветом акварели, расплывшейся по краям полотна. Кстати, о рисунках... Пролистанных страницах кожаного блокнота, ощущать который пальцами так приятно, напоминает объятия любимых, и о старых мечтаниях. Они, наверное, никогда не сбудутся, но фиксация показатель их наличия. Потому что иногда Мари кажется, что она — человек без мечт и стремлений. Потому что неимоверно больно — сродни выстрелу, но не в голову — держать и резаться осколками золотого компаса. И ничего не разглядеть за пеленой слёз. Кап. Кап. Кап. Капкапкапкап. Вот бы разбить это зеркало. Себя. Фурия — отражение разбито. Во время войны, когда отрывает ногу и вывернута рука, чтобы ослабить боль, создаёшь новую. Ломаешь жалкий мизинец и вот прошлая боль уже не выворачивает. Бьёт, бьёт, бьёт пока не переклинет до темноты в глазах. Если невозможно утихомирить, то лучше взорваться. Даже жаль «туалетную» девчонку по-младше, на которую наорала, и преподавательницу, которая прикапывалась сегодня меньше и не ругалась. Она злится. На отца. А на других срывается, как псина, и от этого тошно. Гадко. Она — вновь — одиннадцатилетка, прячущая слёзы в кабинке туалета, сильно-сильно скучающая по дому и поймавшая очередную простуду. Три года. Как долго и как быстро. Но Тома Риддла не жаль. Мари не понимает, почему тот вечно оказывается рядом в моменты её слабости. Сначала он раздражает её своим болезненным видом «ни рыба, ни мясо», теперь симпатичной мордашкой и контролем. Словно приклеенной маской к лицу, которое никогда не допустит ошибки и не обнажит себя. Её с детства учат, а бледную поганку никто. Р а с п у т ь е — да вот же оно, смотрит, измывается отвратительными на коже наростами. — Ты теперь с плаксами?